Читать онлайн — Михалкова Елена. Котов обижать не рекомендуется

Глава первая,в которой Кот находится

Котенок не мяукал. Затаился под перевернутой доской, в прошлой жизни служившей бортиком песочницы, и безмолвно таращился на Свету.

Она бы и не заметила его, если б не решила сфотографировать лужу. Лужа как лужа… Вот только в ней отражается облако, похожее на бегемота.

По-хорошему, ей следовало бы уже мчаться к машине, а не замирать над лужами на старых детских площадках. В небе над городом с утра клубилось какое-то адское варево. Тучи вскипали, бурлили и переливались через край небесной кастрюли теплыми ливнями. Вот снова хохотнул гром, готовясь сбацать безумный джаз на жестяных крышах.

«Всего на секундочку!»

Света присела на корточки, передвинулась, ища ракурс.

И вдруг увидела котенка.

Он сидел, нахохлившись, под облупившейся доской, и был похож на совиного птенца. Слипшаяся от воды шерсть перьями торчала во все стороны.

От неожиданности она чуть не упала в соседнюю лужу.

Сделать закладку на этом месте книги

– Ой! Кис-кис-кис!

Котенок не шелохнулся.

Света поспешно убрала камеру.

– Кис-кис… Ты чей? Иди сюда!

Она осторожно протянула руку. Пальцы коснулись мокрой шерсти.

Света замерла, опасаясь, что бедолага начнет кусаться от страха. Но ничего не случилось. Она осторожно обхватила теплое тельце и вытащила наружу.

– Какой же ты маленький!

И промокший. Он по-прежнему не сопротивлялся, только приоткрыл пасть, словно собираясь мяукнуть. Вблизи он больше походил на воробья, чем на совенка. И расцветка у него оказалась воробьиная: серо-коричневая.

Она огляделась. Может, неподалеку обнаружится хозяин котенка? Или из подвала покажется кошка-мать, вспомнив о родительском долге?

Но все подвальные окна были наглухо заложены, а из потенциальных хозяев присутствовал только мальчишка лет десяти, выписывавший круги по лужам на велосипеде.

– Мальчик! – окликнула Света и поднялась. – Это не твой котенок?

– У меня собака! – с достоинством отозвался владелец велосипеда. – Лабрадор!

И укатил, тренькая звонком.

Вверху оглушительно громыхнуло. Света вздрогнула, прижала к себе найденыша и быстро пошла к машине. Не оставлять же его здесь…

И тут без дополнительных предупреждений сверху обрушился водопад. Тяжелые струи впились в асфальт. Водосточная труба запела высоким чистым голосом. Сирень в палисаднике звонко захлопала всеми листьями: ливень! да здравствует ливень!

За одну секунду Света вымокла насквозь. Куртка захлюпала, словно собираясь вот-вот разрыдаться от обиды, а джинсы отяжелели и мешали бежать. Пока девушка в поисках ключей шарила свободной рукой по карманам, на нее вылилось, по ее ощущениям, еще примерно пятьсот литров свежей дождевой воды.

Наконец ключи нашлись. Машинка чирикнула, признавая хозяйку, и Светлана нырнула внутрь.

– Фууух!

Котенка она выгрузила на соседнее сиденье и первым делом проверила камеру. Слава богу, кофр не протек.

Когда-то Света не пожалела денег на скучную черную сумку и с тех пор ни разу не раскаялась. Сумка оказалась удобной и надежной, а неброский вид тоже служил хорошую службу: поди догадайся, что в таком затрапезном чехле прячется профессиональная техника.

– Что, вымокли мы с тобой? Иди-ка сюда, блохастый! Проведем первичный осмотр пациента.

Пациент пискнул, когда его взяли на руки. Но отбиваться не стал и позволил осмотреть себя со всех сторон.

Читать онлайн - Михалкова Елена. Котов обижать не рекомендуется

Что ж, самый обычный полосатый котенок. Два пучка усов и хвост ершиком. Только взгляд на удивление осмысленный. Казалось, котенок тоже смотрит на Свету изучающе и прикидывает, годится ли ему такая хозяйка.

– На лишайного ты не похож, – констатировала Света и вернула зверька на место.

Тот фыркнул. И немедленно принялся вылизываться в тех местах, где шерстку осквернило прикосновение ее пальцев.

– Ну и что мне с тобой делать? Взять тебя я не могу. Меня целыми днями нет дома. Понимаешь?

Котенок завалился на бок, непринужденным движением профессиональной балерины вскинул вертикально заднюю лапу и лизнул то место, которое у человека называлось бы «под коленкой».

Света наклонилась к нему.

– Ты меня слышишь, чучело?

Полосатый оторвался от своего занятия и скептически посмотрел на девушку. Это был очень выразительный взгляд. «И чего мы ждем? – говорил он. – Почему не едем? Я весь промок».

Света вздохнула и повернула ключ зажигания.

В квартире найденыш повел себя как взыскательный клиент, только что вселившийся в сомнительный отель. То есть пошел обследовать комнаты с таким видом, будто не ожидает увидеть ничего хорошего.

А Света рысью помчалась на балкон и раскопала в шкафу старую кювету. Кювета сохранилась еще с тех времен, когда они с папой сами проявляли и печатали фотографии.

– Газеты-газеты-газеты, – бормотала Света, бегая по комнатам и пытаясь отыскать хоть одно печатное издание. Но – увы – газет в ее доме не водилось.

Она заглянула в кухню. Котенок вынюхивал что-то в углу за холодильником.

– Нет-нет-нет! Туалет не там!

Подхватила котенка под живот и сунула в кювету.

– Все свои дела будешь делать здесь. Ясно?

Света была очень убедительна. Человек, который месяц назад закончил ремонт кухни, не может не быть убедительным.

– Ты должен меня слушаться. Я здесь хозяйка!

С грацией лошади, берущей первый приз на скачках, котенок перемахнул через бортик. Вскинул хвост и не спеша направился в облюбованный угол.

– Не сметь! – взвыла Света и попыталась сцапать кота.

Рука ее схватила воздух. Полосатый просочился в щель и растворился в темноте.

– А ну выходи! – грозно сказала Света, прильнув щекой к холодному белому боку холодильника.

В глубине у стены что-то прошуршало.

– Выходи, тебе говорят! Сейчас холодильник отодвину!

Если бы Света точно не знала, что коты не умеют смеяться, ей бы показалось, что из щели раздался смешок.

Она поднялась, отпихнула кювету и отправилась на поиски телефона. Пора подключать опцию «звонок другу».

Дроздов взял трубку сразу.

– Леша, у меня котенок, – трагически сказала Света.

– Поздравляю! – отозвался веселый голос.

Читать онлайн - Михалкова Елена. Котов обижать не рекомендуется

– Он наглый! Он везде ходит!

– Поставь ему лоток.

– Да не в этом смысле. Он все исследует!

– А ты чего ожидала? – удивился Лешка. – Это животное, оно изучает границы своей территории.

– Я ожидала благодарности за спасение его жалкой жизни, – огрызнулась Света. – И это не его территория, а моя!

– Забудь слово «мое», если решила завести кота, – посоветовал Дрозд.

– Я не решала!

– Тогда откуда он у тебя?

Света рассказала.

– И теперь он сидит за холодильником и не желает выходить!

– Спокойно, без пены! Выйдет. Дай ему время. Еду приготовила?

– Да… – растерянно отозвалась Света. Лешкина манера перескакивать в разговоре с одной темы на другую всегда выбивала ее из колеи.

– Какую?

– М-м-м… Суп из грибов и овощной салат. А что?

Лешка тяжело вздохнул в трубку.

– Ко-ту! – раздельно сказал он. – Коту ты какую еду приготовила? Даже при твоем неумении обращаться с животными вряд ли ты станешь кормить своего подобранца овощным салатом.

– Я умею! – возмутилась Света. – Однажды мне оставляли мопса! На целую неделю.

– Мопс не в счет, – отрезал Дрозд. – У кого не было кота, тот ничего не знает о животных. Так что ты для него приготовила?

– Кажется, в холодильнике было молоко…

В трубке повисло тяжелое молчание.

– Лешенька, – взмолилась Света, – я в самом деле не знаю, чем его кормить! Давай ты приедешь и все мне расскажешь.

В трубке еще помолчали.

– Пользуешься моей слабохарактерностью, – наконец констатировал Дрозд.

– Добротой твоей безмерной, а не слабохарактерностью! – обрадованно сказала Света, поняв, что помощь придет.

– И тем, что падок я на лесть, – с грустью добавил он. – Черт с тобой, сейчас приеду. И не вздумай поить его молоком!

…Полчаса спустя в дверь позвонили. Как обычно, Дроздов едва не снес плечом вешалку, посоветовал Свете поставить ее в другое место и получил в ответ, что другого места в квартире нет, а он медведь неуклюжий.

Это был ритуал. Их обычное приветствие, означавшее: «У меня все в порядке» – «И у меня все в порядке». Если бы Лешка не задел вешалку, Света решила бы, что случилось что-то серьезное.

Из всех друзей Лешкой звала его она одна. Для прочих он был Дрозд. Во-первых, потому что Дроздов. Во-вторых, потому что поет.

Дрозд пел везде. Еще в школе на каждом уроке насвистывал под нос, отбивая пальцами ритм на парте.

– Дроздов! – взывала химичка, стоя лицом к доске. – Опять художественный свист!

Лешка смущенно умолкал. Но через пять минут задумывался, и тишину снова нарушали негромкие трели.

Внешне Дроздов ни капли не походил на певчую птицу. Был он высоченный, долговязый, с лохматой шевелюрой, летом выгоравшей до пшеничных прядей, и синими глазами. За пару солнечных недель Лешка успевал загореть так, что глаза тоже казались выгоревшими до светло-голубого, речного цвета.

И к тому же громкий, шумный и ужасно неуклюжий. Он хохотал так, что птицы в панике взлетали с деревьев, а прохожие вздрагивали и ускоряли шаг. Под ним рушились школьные стулья, а в его руках куртки сами расходились по швам. Он единственный из всей параллели ухитрился сломать физкультурного «козла», прыгая через него.

При том его любили и одноклассники, и учителя. Первые прощали ему дружбу с девчонкой, вторые – прогулы и мелкие школьные проказы.

Преподавательница русского и литературы, прозванная Буратиной за выдающуюся носатость, даже взяла на себя благородную миссию очистить речь Дроздова от «нелитературных выражений». «Алексей, ты можешь разговаривать на правильном русском языке! – убеждала она Дрозда. – Бери пример с Морозовой!»

«А у меня что, неправильный?» – удивлялся Лешка.

Буратина всплескивала руками.

«Когда я тебя попросила принести журнал из учительской, что ты мне ответил? «Метнусь кабанчиком!»

«Ну так я и метнулся», – ухмылялся Дрозд.

«Алексей, я прошу, не надо этой специфической лексики! Она тебе не идет. И весь класс потом за тобой повторяет».

Словечки и выражения Дрозда действительно цеплялись за язык с такой же легкостью, как созревшие репейные колючки – за штаны. Леру Ивашину из соседнего «Б», худую, длинную ханжу с вечно поджатыми губами, Лешка как-то обозвал «три метра сухостоя». Прозвище привязалось на все оставшиеся школьные годы, а потом плавно переехало за Ивашиной в институт.

Но все старания учительницы были напрасны. Дрозд оказался неисправим – к большому удовольствию всего класса.

Глава вторая,в которой Кот исчезает

Ваза разбилась с таким грохотом, словно упала не со стола, а с десятого этажа. Котенок перемахнул на книжную полку и уселся там, удивленно поглядывая вниз. Надо же, вазу кто-то разбил… В пять утра, заметьте.

– О, господи! Вторая ваза! У тебя совесть есть или нет?

Тихон уставился на хозяйку.

– Кошка – грациозное животное! – закричала Света, тряся перед носом кота толстенной книгой «Все о кошках». – Вот, читай! Видишь? Грациозное! Бесшумное! Изящное! А ты кто, корова полосатая?!

Полосатая корова разинула пасть, беззвучно расхохоталась Свете в лицо и ускакала вдаль по книжным полкам.

Света отбросила книгу и пошла собирать осколки.

– Это не кот, а какое-то стихийное бедствие… – бормотала она, ползая по ковру.

Пора составить реестр, в который она внесет ущерб, нанесенный дому за два месяца жизни с этим безумным животным.

Фикус пятилетний – одна штука. Сначала Тихон играл в кондуктора. Только этим можно объяснить, почему у бедного растения был прокомпостирован зубами каждый лист. Затем котенок потерял к нему интерес, и Света опрометчиво заключила, что искусанному деревцу больше ничего не грозит.

И ошиблась. В одно странное утро Тихон внезапно решил, что в нем течет кровь древнего рода бобров, и аккуратно подгрыз ствол у основания. Этого фикус уже не пережил.

Вазы и бокалы – в общей сложности пять штук. Эти пали жертвой его неуклюжести, хотя временами Света подозревала кота в скрытой ненависти к хрусталю.

Пара элегантных лаковых туфель с бантиками. У одной был сгрызен нос, у другой откушен бантик. Бантик чуть позже обнаружился в горшке, где когда-то радовался жизни фикус. Света утешала себя тем, что Тихон таким образом пытался вырастить новую туфлю.

Она выпрямилась и окинула комнату критическим взглядом. Есть ли что-нибудь еще, что можно уронить, покусать или разбить? Кажется, ваза была последним хрупким предметом.

Она вздохнула и побрела в кровать. Спать, спать, спать!

А это что за странный звук?

– Тишка! Тихон, ты где?

Света открыла дверь ванной и замерла, пораженная открывшимся видом.

Здесь только что закончилась страшная битва. Кот отчаянно сражался с рулоном туалетной бумаги и после долгой кровопролитной борьбы одержал победу. Сотни обрывков усеяли пол, подобно снегу. Сам Тихон, обвитый длинной белой лентой – ни дать ни взять награжденный генерал – сидел на краю умывальника и торжествующе озирал окрестности. Из пасти его свисал одинокий растерзанный кусочек. Похоже, последний метр соперника был показательно съеден в назидание другим рулонам.

– Ах ты подлец!

Тапочка прилетела в лоб победителю как раз тогда, когда он упивался триумфом.

Тихон вздрогнул и свалился в раковину. Сверху на него упала электрическая зубная щетка и задергалась в эпилептическом припадке, ища, что бы почистить. Ошалевший кот пулей выскочил наружу и помчался прочь, на ходу сбрасывая генеральскую ленту.

Света застонала. Выключила щетку и принялась собирать обрывки, мысленно проклиная тот день, когда решила сфотографировать лужу.

Кот оказался сущим стихийным бедствием. Он приходил к Свете в четыре утра, требуя хлеба и зрелищ. Он кусал ее за пятку, которой она пыталась спихнуть его с кровати, и использовал ее голову в качестве батута. Он раздваивался и растраивался, он мистическим образом делился на дюжину маленьких тихонов, от которых не было спасения. Он мяукал из каждого угла, прятался за каждой дверью.

Решив оставить у себя найденыша, Света и не догадывалась, что подписывает договор с чертом: она, Светлана Морозова, берет на содержание сотню бесенят в образе одного-единственного маленького полосатого котенка, а взамен получает прерванный сон, испорченные вещи, шерсть в тарелке с супом… Что еще? Ах да, наполнитель из кошачьего лотка в своей постели.

Кот обладал любопытством сороки и ее же неразборчивостью. Его интересовало все. Что в пакетах, которые Света приносит из магазина? Каковы на вкус шнурки от ботинок? Кто живет в унитазе, и можно ли его поймать?

В результате Света подбирала лохмотья разорванного пакета, меняла шнурки, вылавливала кота из унитаза. Тот обсыхал, встряхивался и снова отправлялся исследовать мир.

Ночью у Тихона наступало время охоты.

Прочитав в книге, что кошки – бесшумные животные, Света долго смеялась. А потом боролась с желанием отвезти Тихона к автору и оставить на пару ночей. Чтобы после с полным правом потребовать официальных извинений и компенсации за введение в заблуждение.

Днем котенка с натяжкой еще можно было назвать бесшумным. Он бесшумно делал какую-нибудь пакость и так же тихо смывался.

Но стоило опуститься сумеркам, как Тихон преображался. Он словно задавался целью извлечь максимум громкости из всего, что могло издавать звуки. Он шуршал, грохотал, пыхтел – даже скрипел! По ночам Свете снились привидения в оковах и лошади, табунами мчащиеся по ее новому паркету. Носороги в доспехах устраивали турниры в ее гостиной и громко чествовали победителя. Света просыпалась в ужасе и обнаруживала котенка, таращившегося откуда-нибудь из угла с самым невинным видом.

А ближе к семи утра он забирался хозяйке в волосы, вил из них гнездо и засыпал.

Проснувшись по будильнику, Света попыталась оторвать голову от подушки. Как всегда, с первого раза у нее ничего не вышло. Тихон не собирался сдавать теплое место без боя.

Наконец она освободилась. Котенок тотчас раскинулся на подушке, по-человечески закинув две тощие конечности за голову. Она поворошила теплый пух на его животе.

– Зачем вазу разбил, поганец? Разрушитель уюта!

Кот дремал.

– Ты весь день можешь отсыпаться, а у меня сегодня съемка. Слышишь, чудовище?

Чудовище слабо дрыгнуло задней лапой.

– Важная съемка! И очень трудная. Мне дали всего полтора часа на работу. Представляешь, как мало?

Кот приоткрыл один глаз.

– Я ни разу там не была. Мне нужно осмотреться, понять, что со светом… Минимум три часа, минимум!

Света вскочила, разволновавшись. Кот оказался идеальным собеседником: он слушал и не перебивал.

– А отказываться нельзя. Это очень серьезный проект! Повезло, что меня взяли. Знаешь, сколько фотографов готовы были сорваться с места по их первому зову? Снимать хоть самого черта!

Света замолчала. А секунду спустя поймала себя на том, что прикидывает, насколько выразительно можно снять властителя ада в домашнем интерьере: на заднем плане котлы, курчавые головы грешников, блики огня на стенах…

«Вот это и есть профдеформация».

Она подошла к окну и распахнула створку.

Город только пробуждался. Даже машины сигналили хрипловато, будто не проснулись до конца.

В песочнице сидела ранняя мама с малышом в панамке. Панамка была синего цвета, выцветшая на макушке.

И небо над Светиной головой было как панамка, надетая на макушку города. По краям – ярко-синее, а в середине светлое, нежное, голубое.

Одно-единственное толстое, как слон, облако висело над соседним домом. Ветер пихал облако в бок, точно уговаривал: ну давай же! полетели! Наконец облако встряхнулось и лениво поплыло к Останкинской телебашне, оставляя за собой пушистые клочки, зацепившиеся за антенны.

И в этой мирной утренней картине ничто не предупреждало о поджидающих впереди неприятностях.

За утренней чашкой кофе Света изучала материалы, которые передали ей из редакции. Хотя про Анну Васильевну Стрельникову она слышала и раньше.

Актриса, сорок пять лет, прима театра «Хронограф». Спектр характеристик не слишком широк: от заезженного «стерва» до осторожного «дама с характером». Властна, авторитарна, бывает очень резка, о чем Свету предупредили заранее.

«Если начнет скандалить и кричать, не обращайте внимания. Спокойно продолжайте делать свою работу».

«Для этого нужно иметь крепкую психику, – подумала Света. – Как у матерого учителя начальных классов. А у меня она не такая. У меня психика нежная, как фиалка на залитом солнцем поле. Я человек тонкой душевной организации и не хочу, чтобы на меня кричали».

Но всего этого Света не сказала. Лишь кивнула и заметила, что постарается не сердить Анну Васильевну.

«И ни в коем случае не опаздывайте! Она не переносит задержек, даже минутных. Откажется от съемки и сорвет нам всю сессию».

«Я приеду пораньше», – заверила Света.

«И учтите, что у вас только сорок минут».

Тут Света вышла из себя. Из себя она обычно выходила тихо, не хлопая дверью. Посторонний человек мог даже не догадаться о том, что Светланы Морозовой тут уже нет.

Но на этот раз трансформация была очевидна всем. Света могла безмолвно снести многое. Кроме покушения на рабочий процесс.

– Я не в состоянии отснять такую сессию за сорок минут, – неожиданно жестко сказала она. – Это не работа, а халтура.

Окружающие озадаченно переглянулись. Бунта фотографа никто не ожидал.

Первой подала голос Ниночка, двадцать три года, секретарь редактора.

– А Юзек Карш, всемирно известный фотограф-портретист, мог сфотографировать человека за пять минут так, что получался шедевр, – нравоучительно сказала она.

Ниночка всегда делала замечания с оттенком легкого превосходства. А Света всегда эти замечания проглатывала.

Но не в этот раз.

– Во-первых, не Юзек, а Юсуф, – сухо сказала она. – Во-вторых, вы можете обратиться к нему. Пусть он и снимает Стрельникову.

Ниночка открыла рот и закрыла. Только вечером того же дня она вспомнила, что в статье про Карша (Нина прочла ее дважды, чтобы при случае блеснуть эрудицией) упоминалось, что тот умер в две тысячи втором году. И почувствовала неприятную уверенность, что Морозова об этом отлично знала.

Редактор попробовал торговаться. Он даст фотографу пятьдесят минут! Пятьдесят пять! Час!

Света стояла на своем. Она сделает работу качественно или не будет делать вообще.

В конце концов отправили парламентера звонить Стрельниковой. Вернувшись, тот ликующе сообщил, что прима согласилась увеличить время аудиенции до полутора часов. И ни в коем случае не опаздывать.

Все вопросительно посмотрели на фотографа.

– Больше выторговать не получится, – предупредил парламентер.

Света подумала и нехотя кивнула.

Окружающие хором просияли.

– Я знал, что мы договоримся, – пробасил редактор. – Все будет в порядке. Даже не сомневайтесь.

Дружными возгласами сотрудники подтвердили его слова. Конечно, все будет в порядке! Не сомневайтесь, Светлана Валерьевна!

По комнате волнами разливалась убежденность: все будет хорошо.

Глава третья,в которой Кот держит обещание

Света Морозова была человеком деталей. Маленькое казалось ей важнее большого, частное интереснее целого. Она не снимала дом целиком, если можно было сфотографировать гнездо воробьев под стрехой. Она не делала интерьерных портретов «дама в гостиной», если могла уговорить даму взять в руки книгу или незаконченную вышивку.

Анна Васильевна Стрельникова наотрез отказалась сниматься с рукоделием. Хотя и корзинка с мулине стояла возле кресла, и лепестки маков свешивались, как живые, с льняной канвы.

– Но ведь это очень красиво, – осторожно заметила Света.

– Бабское занятие, – отрезала Анна Васильевна. – Я позволяю себе расслабиться раз в неделю. Успокаивает нервы, знаете ли. У меня нервы как паутина.

Она соткала в воздухе что-то эфемерное.

– Но показываться другим с этими дурацкими ниточками-иголочками – боже упаси! Вышивка – свидетельство того, что у женщины куча свободного времени, но она по своей глупости понятия не имеет, чем его занять. Вы же понимаете, что я не сама создаю рисунок, а использую готовую схему.

– Ну и что? – не поняла Света.

Актриса с сожалением посмотрела на нее.

– Милая моя, но ведь это то же самое, что раскраска для маленьких детей. Иллюзия творчества для бездарностей, жвачка для пальцев.

Она взмахнула тонкими руками.

– Я изумляюсь, когда вижу с вышивками молодых женщин. Мне хочется крикнуть им: милые, вокруг столько занятий! Столько неисследованного! У вас есть прекрасная возможность осваивать этот богатый мир, ходить по музеям, смотреть спектакли, учиться петь и рисовать! И что вы делаете вместо этого? Создаете нечто уродливое, чтобы потом с гордостью повесить на стенку в прихожей. Пожалуйста, работаем…

Анна Васильевна с профессиональной точностью человека, привыкшего к съемкам, приподняла подбородок и посмотрела чуть выше Светиной макушки. Фотографу оставалось только нажать на кнопку. Щелчок, другой, третий… Света была уверена, не проверяя, что все три кадра вышли отлично.

Или, вернее, они вышли такими, какими задумала их актриса. А не она, Светлана Морозова.

Все эти позы, повороты, взгляды были отработаны бессчетное множество раз. Шаблон, стандарт. А Света терпеть не могла работать по шаблону.

Другого человека она попросила бы «переиграть» кадр заново. Но в Стрельниковой было что-то такое, что не позволяло Свете настоять на своем. Напряжение туго натянутой струны, способной оборваться от случайного прикосновения. И до крови ранить того, кто окажется рядом.

Она не сразу услышала, о чем спрашивает ее актриса.

– Мне кажется, вы со мной не совсем согласны?

Света подняла глаза.

Узкое высокомерное лицо в обрамлении графической стрижки: мраморная кожа, темные волосы, алая помада на тонких губах. Белая рубашка с высоким воротом, широкие черные брюки.

До предела контрастно и лаконично. Анна Васильевна оказалась женщиной без возраста. Ссутулится – будет шестьдесят, сменит брюки и рубашку на джинсы с футболкой – будет тридцать.

Возраст выдавали только голос и манера речи: четкая, резкая. Неприятная. Как свист хлыста, вспарывающего воздух.

Света вспомнила все, о чем ее предупреждали: о характере Стрельниковой, о ее раздражительности, о том, что с ней лучше не вступать в спор.

И о коте, спящем в сумке. Впрочем, о нем она не забывала ни на секунду, со страхом прислушиваясь, не доносятся ли из прихожей подозрительные звуки.

Надо было согласиться с актрисой, безжалостно пригвоздившей любительниц вышивки. И спокойно продолжать работать.

Но что-то помешало сказать: «Вы совершенно правы, Анна Васильевна». Быть может, воспоминание о матери, вышивающей по вечерам. Воспоминание оказалось смутным, размытым – Света тогда была еще маленькой.

– Так вы не согласны? – повторила Стрельникова.

Света покачала головой.

Тонкие накрашенные губы недоуменно изогнулись.

– Сформулируйте! – приказала Анна Васильевна.

– Рукоделие – это вечное женское занятие, – тихо сказала Света. – Успокоение ума и души. Хранительница очага – та, кто сидит у огня и прядет. А в наше время – вышивает. И, видите ли, не все хотят осваивать этот богатый мир. Многие предпочитают начинать с себя. А для этого лучшего занятия, чем вышивка, не найдешь.

Света замолчала, покраснела и закрылась спасительной камерой.

– Вы что, тоже этим балуетесь? – удивилась Стрельникова.

– Нет, к сожалению. Мне не хватает усидчивости.

Она рискнула высунуться из-за камеры. Актриса рассматривала свой маникюр и, кажется, уже забыла об их разговоре.

– Сядьте, пожалуйста, к окну, – попросила Светлана.

– Зачем?

– Хочу сделать контрастный снимок. Только силуэт.

– Да, может выйти неплохо. У меня подходящая посадка головы.

Света облегченно выдохнула. Похоже, ей пока удалось не рассердить капризную актрису.

– А вот вам бы это совсем не подошло, – неожиданно сказала Анна Васильевна.

– Почему? – не удержалась Света.

Конечно, спрашивать не стоило. Задавать вопросы можно только тогда, когда готова услышать любой ответ. А Света догадывалась, что актрисе ничего не стоит мимоходом уколоть ее так, что останется синяк.

Стрельникова сделала вид, что задумалась.

– Главное в моей внешности – царственность, благородство черт. Я буду органично смотреться в любом ракурсе, на любом фоне. А вы… Вы вся такая ромашка на длинной ножке, и эти ваши светлые вихры вокруг головы… Кстати, вам нужно сменить парикмахера.

– Непременно, – пробормотала Света, ловя свет.

– Я бы фотографировала вас в поле, среди васильков, сурепки… Что там еще у нас растет непритязательное?..

– Крапива, – подсказала Света. – Лопухи.

– Нет, в крапиву бы я вас загонять не стала, – отказалась актриса. Света мысленно поблагодарила ее за добросердечие. – Ах, конечно! Полынь! Она прекрасно подчеркнула бы цвет ваших глаз.

– Полынь!

И поднялась.

– Надеюсь, мы закончили? Я устала.

– Мне нужно отснять предметы, – извиняющимся тоном сказала Света.

– Какие?

– Ну… книги, цветы… Может быть, текст роли, раскиданный на столе.

– Ах, атрибуты профессии, – кивнула Стрельникова. – Ради бога. Я выйду, а вы здесь работайте.

– Учтите, вы можете находиться только в этой комнате. Никуда больше не заходите. И, пожалуйста, осторожнее со статуэтками: они мне очень дороги. Это старинный английский фарфор.

– Конечно!

– Только эта комната! – настойчиво повторила актриса.

– Я понимаю…

– Некоторые ваши коллеги безобразно любопытны.

«Господи, какое любопытство?! Сбежать бы отсюда побыстрее…»

Света быстро сфотографировала корзинку с вышивкой, полку с фарфоровыми фигурками. Ее жгла мысль о спящем котенке.

«Проверю, как он там. А потом спокойно все закончу».

Света на цыпочках вышла в прихожую. Сумка стояла на том же месте, где она ее оставила.

Она присела на корточки и прислушалась. Ни звука. Похоже, Тихон крепко спит.

На всякий случай она осторожно заглянула внутрь.

Кота в сумке не было.

Похолодевшими руками Света обшарила ее, как будто не верила глазам. Затем опустилась на корточки и поползла, заглядывая под стулья и шкафы.

Никого.

Света поднялась и огляделась.

От прихожей ответвлялись два коридора. Один вел в гостиную, где они работали со Стрельниковой. Второй терялся в глубине квартиры.

– Тиша! – умоляющим шепотом выкрикнула Света в этот коридор. – Тиша-Тиша-Тиша!

Если котенок и прятался там, он держал обещание и не издавал ни звука.

Света закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Издалека доносился голос Стрельниковой, говорящей по телефону. Можно прервать актрису и объяснить, что у ее фотографа сбежал питомец.

И что сказать? «Простите, я случайно привезла к вам котенка. Вообще-то он очень послушный… (на заднем плане звук разбивающегося английского фарфора).

Света вздрогнула и провела ладонью по лбу. Нужно немедленно найти это животное! Успеть, пока хозяйка занята разговором.

На цыпочках она прокралась к ближайшей двери. Задержала дыхание и осторожно повернула медную ручку.

Дверь приоткрылась с таким страшным скрипом, словно ей было по меньшей мере двести лет. Света похолодела. В комнате что-то прошелестело.

– Простите, к вам не забегал мой котенок?

Внутри молчали.

Света заглянула в щель и облегченно выдохнула. Она пыталась разговаривать с вещами.

Комната оказалась гардеробной – пустой, если не считать десятков вешалок с одеждой. От сквозняка прозрачные чехлы на них шелестели. Платья как будто пытались снять с себя эти немодные накидки.

Свете стало не по себе. Она зачем-то выдавила «извините» и плотно закрыла дверь. Ей показалось, что внутри разочарованно вздохнули.

Еще пять шагов по коридору – и новая дверь. На этот раз – приоткрытая.

– Простите, пожалуйста, – осмелев, сказала Света, – к вам не заходил мой кот?

Ей не ответили. Может быть, Стрельникова в квартире одна, и зря Света извиняется перед пустыми комнатами?

На всякий случай она тихонько постучала. И только тогда приоткрыла дверь шире.

Света Морозова была человеком деталей. Поэтому сначала взгляд ее выхватил полосатые гольфы на ногах лежащего мужчины.

Затем она увидела котенка Тихона, сидевшего на кровати возле ног в гольфах.

Следом – одноглазого пса, поднявшего голову при ее появлении. Это была типичная дворняга с короткой грязно-белой шерстью. Довольно старая, судя по равнодушию, с которым она отнеслась к вторжению чужого кота и незнакомой женщины.

И только потом Света заметила ручку ножа, торчащего из спины человека, лежавшего на кровати. Длинную ручку, обмотанную синей изолентой.

Девушка вцепилась в дверной косяк. И тотчас отдернула руку, внезапно подумав, что на дереве останутся отпечатки пальцев.

«При чем здесь мои отпечатки?!»

На несколько секунд она впала в ступор. Но тут котенок зашевелился, и она заставила себя отвести взгляд от ножа.

Тихон выглядел смущенным. Но скорее от ее появления, чем от соседства с трупом.

«С трупом!»

Мысли наконец-то ожили.

Нужно подойти к телу, проверить пульс – вдруг этот человек жив! Нет, сначала позвонить в полицию. Вон и телефонная трубка лежит на тумбочке возле кровати. Главное – не уничтожить улики. Не размазать случайно кровь на свитере погибшего, не задеть нож… Нет, все-таки сперва проверить пульс!

И тут Света осознала, что она не станет ничего проверять и никуда звонить. Человек, лежащий на кровати, не был живым – в этом она могла бы поклясться, не подходя к нему.

Глава четвертая,в которой Кот приносит пользу

– Вот она, яма, – сказал Дрозд и зачем-то присел на корточки. – Ее-то он и объезжал. Сволочь.

– Или она. – Света поморщилась и потрогала затылок.

– Вы точно водителя не видели?

Света промолчала. Молоденький дознаватель уже четвертый раз задавал ей этот вопрос. Словно надеялся, что от его заунывных повторов она разозлится и вспомнит хоть что-нибудь.

– Ну, так не видели, нет? Может, женщина? Или мужчина? Или…

– Или одно из двух, – Дрозд поднялся и оказался на две головы выше дознавателя. Его длинная тень протянулась на асфальте как раз от ямы до того места, где Света упала.

Она отошла в сторону и села на бордюр в тени фонарного столба. К вечеру солнце немного успокоилось и даже вернуло себе первоначальный желтый цвет. Но стоять на открытом месте было неприятно.

В конце концов, ничего страшного не случилось. Нельзя даже сказать, что она отделалась легким испугом, потому что испугаться Света не успела. Совсем. Ни легко, ни тяжело.

Если, конечно, не считать той секунды, когда пришла в себя. Открыв глаза, она увидела над собой собачью морду. Морда улыбалась и истекала двумя ручьями слюны.

Взвизгнув, Света перекатилась в сторону с ловкостью и быстротой, которым позавидовал бы Рэмбо. Но Рэмбо и не был женщиной, на которую собирается уронить слюни престарелый французский бульдог. Он всего лишь сражался с двумя сотнями боевиков.

Бульдог был Светиным соседом по подъезду. Его встревоженная хозяйка вызвала «скорую» и полицию. Но к тому моменту сама Света уже отлично понимала, что это бесполезно. Она мельком видела лишь цвет машины: то ли серый, то ли очень запылившийся черный. Водитель превысил скорость и дернул руль вправо, объезжая огромную выбоину на дороге. Местные знали о ней и всегда притормаживали заранее. Значит, чужак.

– И шансы найти этого нехорошего человека близки к нулю, – вслух закончила Света свою мысль. – Леш, пойдем. У меня завтра опять с утра съемка, надо отдохнуть.

По квартире разозленный Дрозд передвигался какими-то рывками. Задел стул, ударился локтем о подоконник и, в конце концов, чуть не наступил на Тихона. Тут Светиному терпению пришел конец.

– Возьми этого прохиндея и сядь в угол. А я нам кофе сварю. Мне еще работать всю ночь с сегодняшними снимками.

Дрозд покраснел.

– Извини. Не могу успокоиться. Ну, чуть не сбил ты пешехода. Так ведь еще и уехал! Может, этот пешеход остался умирать на обочине от сердечного приступа. И его можно было спасти, если только вовремя вызвать врачей. Тьфу! Урод шестого разряда.

Он потер лоб.

– Давай я сам кофе сварю. А то чудно получается: пострадала ты, и кофе мне варишь тоже ты.

– Угу. А ты вместо меня переживаешь, – добила Света. – Мучаешься. Страдаешь.

Тут Дрозд совсем сник, и ей стало жалко его.

– Ты же варишь ужасный кофе, – утешающе сказала она. – Чудовищный. Никак не могу понять, почему из одних и тех же ингредиентов у меня выходит вкусный напиток, а у тебя – помои.

Дрозд ухмыльнулся и подхватил Тихона на руки. Кот тут же запрокинул шею, точно лебедь на последнем издыхании, и Лешка послушно стал чесать ему подбородок.

Нейтрализовав таким образом и друга, и кота, Света принялась неторопливо варить кофе.

Четыре ложки на медную турку. Залить горячей, но не кипящей водой. И ждать, пока появятся первые пузырьки, предвестники свободолюбивой пены, что торопится сбежать на волю через край турки – только успевай ловить ее.

Запах кофейных зерен успокаивал, заученные действия убеждали, что жизнь идет, несмотря на мелкие пакости, что все хорошо: и кофе варится, и кот мурлычет, и мужчина при деле. Что еще нужно для счастья?

Света вспомнила утренний разговор о вышивке. Вот оно – то, что она не смогла сформулировать тогда. Кто вышивает? Женщина, которой не о чем тревожиться. У нее и борщ томится на плите, и сама плита сверкает чистотой, и дети делают уроки. Все хорошо. Вышивающая женщина – это символ спокойной жизни.

«Значит, для Стрельниковой спокойная жизнь – хуже, чем нож в спину».

Ее размышления прервал вопрос Дрозда.

– Кто у тебя завтра? Очередной монстр?

– Певица из молодых. Ты, наверное, слышал – Лера Белая.

Дрозд нахмурился.

– Та, которая поет: «Твои щеки треплет ветер»?

– Тоже мне, музыкант! Про щеки поет группа «Пляшущие человечки». Они совсем отмороженные, их песни давно разобрали на цитаты. «У меня между ребрами бьются разные органы». Или вот: «Когда я вижу тебя, детка, звенит моя грудная клетка».

– Автор текстов когда-то пролетел мимо медицинского, – предположил Дрозд. – Судя по песням, оно и к лучшему. Раз у него органы бьются между ребрами.

Света быстро разлила кофе по чашкам.

– Держи. Только кота не облей.

Кот зыркнул одним глазом на чашку, а другим на Дрозда. Но решил, что опасности в таком сочетании нет.

Сама Света пристроилась у края стола, заплетя ноги вокруг ножек табуретки.

– Каждый раз, когда ты так садишься, я боюсь, что обратно уже не развяжешься, – осуждающе заметил Дрозд. – Так и останешься с ногами узлом.

Отмахнувшись от него, Света отпила обжигающий кофе и блаженно прикрыла глаза. Какое наслаждение – после безвкусного чая у Стрельниковой…

– Вспомнил!

Тихон вздрогнул и широко раскрыл глаза.

– Твоя Лера Белая победила год назад на музыкальном конкурсе «Своего радио», да? Голос слабенький, но харизма в наличии.

– Значит, все-таки попса?

– Да, пожалуй. Но, знаешь, такая качественная попса. Где-то даже на границе с роком. Самое главное, девчонка сама пишет тексты и музыку к ним. Поэтому ее и заметили. Поющих много, а таких, чтобы все в одном флаконе – единицы.

– А почему она Белая?

– Вот уж не знаю. Может, это настоящая фамилия, а не псевдоним. У этих исполнителей какая-то своя логика в выборе имени. Помнится, был у нас в тусовке парнишка, желал выглядеть крутым рэпером. Назвал себя «Паша-Пролетарий». А у этого пролетария на очкастой физиономии написаны девять классов игры на скрипке и школа с математическим уклоном.

– А помнишь Вову Волкова? – подхватила Света. – Который требовал, чтобы его все звали Волком?

– Толстый и с оттопыренными ушами? Помню. Но тот хотя бы на сцену не рвался. «Вова-волк» – это ж логопедический кошмар для конферансье.

Дрозд одним глотком допил кофе и отставил чашку в сторону. Потом всмотрелся в Свету.

– Слушай, у тебя точно голова не болит?

– Точно. А что?

– Глаза у тебя сонные. И мутные.

Света зевнула.

– Кофе какой-то странный, – пожаловалась она. – От него клонит в сон.

– Это не кофе странный, а ты устала. – Лешка ссадил кота на пол и встал. – Давай-ка ты спать, ага?

– Не могу. Мне работу работать надо!

– Спокойно, без пены. Завтра будешь рвать пупок. А сегодня был тяжелый день. Актрисы тебя кусали, машины сбивали…

– Коты жизнь портили, – пробормотала Света, ощущая, что глаза слипаются.

– Вот именно. На, возьми.

Дрозд сунул ей Тихона. У Светы на руках кот не стал раскидываться, как принцесса на перинах, а свернулся улиткой и превратился в подушку.

Эта горячая, мягкая подушка подействовала на Свету волшебным образом. Она почти не помнила, как закрыла дверь за Дроздом, как доплелась до кровати. Помнила только, что под рукой у нее оказалась шапка-ушанка, из которой почему-то торчали кошачьи усы. И, прильнув щекой к этой теплой шапке, она окончательно провалилась в глубокий сон.

Собираясь на фотосессию к Лере Белой, Света ощутила себя параноиком. Который десять раз моет руки с мылом, а потом снова возвращается в ванную и протирает их спиртом.

Она трижды проверила сумку. Дважды заглянула в коробку с объективами. Снова расстегнула кофр и заглянула внутрь.

И все это под насмешливым взглядом кота, сидевшего на шкафу.

Допивая наспех сваренный кофе, Света вспомнила, что не успела рассказать Дрозду о «трупе» в квартире Стрельниковой. Происшествие с машиной затмило утренние события.

На затылке взбухла болезненная шишка. На бедре лиловела гематома, набирающая цвет подобно экзотическому бутону.

Но при этом Света, к собственному изумлению, чувствовала себя неплохо.

«Это оттого, что я выспалась», – решила она в конце концов.

Кот на холодильнике отчетливо фыркнул.

«Это оттого, что я грел тебя всю ночь».

– Ты грел? – возмутилась Света. – Ты дрыгал своими лягушачьими ногами. Нарушал мой крепкий сон.

Кот отвернулся, словно пожимая плечами. «Как угодно, как угодно».

– Ладно, не обижайся. – Света почесала его за ухом. Тихон тотчас подставил другое ухо и боднул ее головой. – Э, нет, дружок, до вечера. Или ты думаешь, меня создали, чтобы чесать тебя за ушами?

Он широко зевнул, разинув пасть как удав.

Света включила кондиционер и обошла квартиру, запирая окна. Котенок любил охотиться за птицами. На подоконнике время от времени собирались пухлые голуби, присаживаясь тесным рядком, как старушки в очереди к участковому терапевту, и принимались взахлеб ворковать. Кажется, обсуждали, что все меняется к худшему: и мусор в помойках уже не тот, что прежде, и от детей в парке крошек не дождешься.

Тихон верил, что рано или поздно схватит одного из наглецов за сизый хвост. Чаще всего у него получалось лишь расплющить нос о стекло, но он не оставлял попыток.

Так что Света для верности даже подергала оконные ручки, убедилась, что кот не сможет удовлетворить охотничьи инстинкты, и успокоилась.

– Пока, домашний деспот!

С утра она успела забрать свою машину из сервиса, и по дороге переключала радио, надеясь, что где-нибудь услышит Леру Белую. Девушка стала популярной всего за год. Значит, радиоканалы пока любят ее, как все «свежее».

Но из динамиков доносились то сладкие напевы группы «Ягода-малина», то хриплый рык певца Каната. Про Каната говорили, что он интеллигентнейшее существо и якобы даже защитил диссертацию на какую-то сложную филологическую тему. В ответ на эти инсинуации Канат грязно ругался, рвал тельняшку на богато татуированной груди и клялся папой-дворником и мамой-санитаркой, что он плоть от плоти народа, как и его песни.

Народ Каната любил. Его песню «Еду я по выбоинам» распевало все население страны от десяти до девяноста. Тем, кто не попадал в эту возрастную категорию, петь было сложно по причине заковыристого текста. Чуть повернул язык не так – и уже окружающие косятся.

Света вспомнила вчерашний разговор с Дроздом. Дело Паши-Пролетария жило.

Глава пятая,в которой Кот разговаривает

Когда Света вышла из отдела полиции, уже вечерело. Солнце просачивалось сквозь листву и плескалось на асфальте желтыми лужами.

Дрозд поднялся со ступенек и шагнул к ней, на ходу метко швырнув сигарету в урну.

«Ты что, курил?!» – хотела задать Света великолепный в своей бессмысленности вопрос.

Но Дрозд опередил ее.

– Из чего стреляли? – жестко спросил он. – Следователь тебе сказал? Из травматики?

Света молча смотрела на него, опешив от вопроса. Дрозд должен был пожалеть ее, а она бы заплакала, уткнувшись в подставленное мужественное плечо. Так было всегда: она плакала, он жалел. Плакать в Лешку было удобно – Светкина голова находилась как раз на уровне его плеча. Дрозд даже цинично замечал, что будь он низкорослым, она не рыдала бы с такой готовностью по любой ерунде.

А сейчас Свете очень хотелось заплакать. Ей пришлось долго ждать следственно-оперативную группу, потом с ней долго разговаривал молодой следователь с непроизносимым именем «Константин Мстиславович», каждую фразу предварявший междометием «ну». Кажется, пытался выбить признание, что она папарацци и отсняла горячий материал.

А Света объясняла ему, что она совсем другой фотограф, не тот, снимки которого помещают на первые страницы желтых газет, обводя существенные детали красными кружочками. Она делает портреты, а еще снимает животных и облака, тени и отражения, дороги и мосты. Все, что увидит. И получается не просто пойманное мгновение жизни, а диалог.

Света была убедительна. Так убедительна, что следователь проникся, слушал, кивал, и на лице его было понимание и сочувствие.

– Ну, а вот эти актеры – они знают, что вы их снимаете?

Все это Света собиралась выплакать Дрозду. И свой страх тоже. Со страхом всегда так: его можно либо выплакать, либо загнать вглубь. А загнанный вглубь страх – это черная дыра. Ты живешь себе своим космосом, лелеешь звезды, прокладываешь млечные пути, а внутри тебя черные дыры. И не знаешь, в какой момент они начнут засасывать в себя окружающую материю, лишая тебя и звезд, и млечных путей, и всего, чему ты радовался в своем космосе.

– Света, из чего стреляли? – повторил Дрозд и взял ее за плечи, будто собираясь встряхнуть.

– Из чего-то вроде «Макарова», – быстро сказала она, почему-то расхотев плакать. – Экспертиза потом скажет точно.

Дрозд выругался и отпустил ее.

– По какой статье завели дело? Хулиганство?

– Откуда ты знаешь?

– Ясно… – Лешка поморщился. – Ты рассказала следователю про ту машину?

– И он, конечно, уверяет, что это совпадение.

– Он говорит, что пока нет оснований предполагать связь между этими двумя происшествиями.

– Да уж конечно… – пробормотал Дрозд, обдумывая что-то. – Ладно, поехали. Дома расскажешь.

Он взял ее под локоть и повел вниз по ступенькам.

– Что расскажу?

Дрозд на секунду остановился и взглянул на нее своими ярко-голубыми глазами.

– То, что не рассказала вчера.

Когда Света открыла дверь, Тихон радостно бросился к ней под ноги, изображая циркового кота. Это означало, что он собирается обогнуть сначала хозяйкину левую ногу, потом правую, потом снова левую, и снова правую. То, что в процессе Света неизбежно должна запнуться об него и грохнуться, Тихона не заботило.

Так случилось и на этот раз: Тихон ужом завился у нее между ног, Света споткнулась и чуть не упала. Ее подхватил Дрозд, ловко увернувшись от вешалки.

– Мы поменялись ролями, – заметила Света. – Ты ничего не задел.

– Ты тоже думаешь, что это не хулиганство? – спросил Дрозд, словно бы не услышав.

Света сглотнула.

– Я пока еще ничего не думаю. Но если это не оно, я не понимаю, за что меня хотят убить.

…– и это был манекен, – закончила Света, обеими ладонями обхватив чашку. За время рассказа она не отпила ни глотка кофе. – Понимаешь, я видела его своими глазами! Просто кукла в человеческий рост, вот и все! И я не могу понять, как… то есть что вообще…

Она замолчала.

– Ты уверена, что это был не человек? Например, с маской на лице?

– Да нет же, Леш. Думаешь, я не отличу труп с маской от манекена?

– Иногда ты бываешь крайне невнимательна, – пробормотал Дрозд, о чем-то думая.

– Не в этот раз, поверь мне.

– И больше ничего необычного не происходило?

– Нет. То есть вообще. Следователь тоже расспрашивал меня об этом, а потом сказал, что в нашем районе завелись подростки, которые стреляют по прохожим из пистолета.

– Завелись, – подтвердил Дрозд. – Только они стреляют из травматического пистолета. А в тебя палили из огнестрельного. И не попали только случайно.

Свете снова стало холодно. Она крепче обхватила чашку.

– Леш, а ты не думаешь, что следователь прав? – спросила она почти умоляюще. – Вчера ничего страшного не случилось, просто попался неумелый и непорядочный водитель. Сегодня мне привиделась та машина, а потом не повезло столкнуться с подростками. Вот и все!

Но Дрозд отрицательно покачал головой.

– Ничего тебе не привиделось. Если ты решила, что машина та же самая, значит, так оно и было.

– Но почему?! – воскликнула Света. – Я же не работник наружного наблюдения! Не шпион! Ни номера, ни марки…

– Ты фотограф, – напомнил Дрозд. – Тебе не нужны ни номер, ни марка. У тебя в голове встроенная камера. И не спорь, я тысячу раз видел, как это работает. Ты сама не понимаешь, насколько наблюдательна. Ты при мне узнала мальчишку, которого видела единственный раз в жизни на пляже в Сочи. Двадцать лет спустя узнала, Света!

– Мы с ним швырялись камнями, – пробормотала она.

– Это, конечно, сближает людей, но не настолько. У тебя фотографическая память. Нет, машина была та самая! За тобой следили от дома певички, а потом улучили удобный момент и выстрелили. Жара, во дворе никого. Идеальное место для покушения.

Света вынуждена была согласиться, что место подходящее. Главное – подходящая погода. Даже вездесущие старушки не бдили у окон, опасаясь расплавиться.

Но сейчас, когда она сидела в уютной квартире с чашкой кофе в руках, версия с покушением казалась ей все менее реальной.

– Леш, кому я нужна? – проникновенно спросила она. – Зачем в меня стрелять? Я не снимаю политиков скрытой камерой, не перебегаю дорогу конкурентам, желающим мне смерти! Все-таки следователь прав.

Дрозд тяжело вздохнул.

– Несколько дней назад, пятнадцатого, убили Олега Рыбакова. Он был найден лежащим на кровати, с ножом в спине.

– Что?! – ахнула Света, меняясь в лице. – Господи, Леша…

Она прижала ладонь к губам. Этого не может быть! Она приезжала к Рыбакову совсем недавно…

– Почему ты мне сразу не сказал?!

– Не знаю. Не хотел тебя расстраивать, наверное. Или сам пытался осознать, что Олега убили. О его смерти писали в прессе, но ты ведь не читаешь газет. И не смотришь новости в интернете, потому что у тебя не хватает времени с этим проектом.

Света качнула головой, приходя в себя от страшного известия.

– Убийцу не нашли?

– Нет. Меня уже опрашивали, и я уверен, скоро очередь дойдет и до тебя. Учитывая его образ жизни…

Дрозд замолчал.

– Учитывая его образ жизни, я могла быть последней, кто видел его живой, – закончила за него Света. – То есть предпоследней.

Света закрыла глаза.

Доехать до деревни с красивым названием Малиновка получилось лишь с третьей попытки. Дорогу подсказал старик, появившийся из ельника, точно леший. Вот только у леших редко висят за спиной охотничьи ружья.

– Проехала ты, девушка, развилку, – проскрипел старик. – Надо тебе назад ехать, до озера, а оттуда левее взять. Как до березняка доберешься, так сворачивай направо, только не сразу: первую дорогу пропусти. Первая, она в лесничество ведет. Да и до него не доедешь, там давеча размыло. Заплутаешь.

Из всех указаний Света восприняла только последнее слово. Заплутает, непременно заплутает. И без того уже час колесит по проселочным дорогам. Вернее, по проселочному бездорожью.

– Проводите меня, пожалуйста! – взмолилась она. – А я вас потом обратно довезу до этого же места. Мне главное дорогу запомнить!

Леший посмотрел на машину без энтузиазма.

– Проводить… – с сомнением протянул он.

– Пожалуйста! Хотя бы до той первой дороги.

– Да не первой, а второй! Эх, ладно! Уговорила.

Он, кряхтя, забрался на переднее сиденье, поставил ружье между колен, и машина тронулась. Почувствовав себя штурманом, Светин провожатый приосанился.

– Что ж тебя в Малиновку-то понесло? – спросил он. – Или к родне?

– Там один человек живет. – Света высматривала обещанный березняк. – Переехал из Москвы два года назад.

– А, слыхал про него. Говорят, сидит у себя, как сыч, и носа наружу не кажет. Все один да один. Собаку только привез с собой. Той осенью воры шарили по огородам, все деревни обошли. Картошку, значит, по ночам выкапывали. И к нему залезли. Собака забрехала, а товарищ твой выскочил и давай палить по мужикам.

– А как по-людски? – заинтересовалась Света. «Вот так дедушка мне попался. Гуманист!»

Старик степенно огладил бороду.

– Хочешь проучить – ну, схвати вилы, догони ворюгу да ткни в бок пару раз. Вот здесь сворачивать надо было.

Света ударила по тормозам.

– Что ж вы раньше не сказали?

– Так я ж с тобой разговаривал, – удивился старик. – Ну, давай, высаживай меня. Сам дойду. И ты дальше сама.

– В Малиновку-то не суйся, встань у околицы! Там лужи непроезжие!

…Малиновка оказалась на удивление большой деревней. Домики, правда, стояли старые, неказистые. Кое-где палисадники совсем заполонила бузина, а ступеньки провалились, будто под пятой великана.

Но в траве паслись гуси. Они поглядывали на Свету так плотоядно, словно это ее должны были подать им к рождественскому столу. На заборе сидел горластый петух и проповедовал собравшимся внизу курам. А чуть поодаль вокруг колышка кружилась белая коза с пятном на боку. Выражение морды у нее было мечтательное: кажется, она воображала себя балериной.

Света подумала, что в чем-то понимает Рыбакова, укрывшегося в этой деревушке.

Он сбежал два года назад. Никто не понял причин такого поступка. Кто-то решил, что Рыбаков тихо свихнулся, не выдержав груза собственного таланта.

Глава шестая,в которой нет Кота, но зато есть Коза

Капитолина Григорьевна Чернова, а по-простому – Капа, вышла из дома, чертыхаясь и бранясь. Что-что, а ругаться Капитолина умела. Характер она имела вспыльчивый, а жизнь в Малиновке хоть и была на первый взгляд тиха, но каждый день давала поводы для гнева.

Вот, скажем, сын председательши сельсовета! Сама председательша – тетка дельная, с этим Капа спорить не могла. Но отрок ее, великовозрастный балбес Степка, пошел не в мать, а в своих отдаленных предков, висящих на ветвях и дико хохочущих на весь лес. Чем еще объяснить его тягу к зубоскальству?

Только третьего дня Капа на всю улицу чехвостила подлеца. А все почему? Потому что Степка, собачье отродье, забежал с утра к Капе и предупредил, что в Малиновку везут студентиков-филологов, собирающих фольклор. Она не удивилась. Студентики появлялись раз в пару лет, обходили дома и с внимательными лицами слушали старух и стариков. Раньше, как помнилось Капе, записывали за ними в блокнотики и тетрадочки, а в последнее время обленились, стали с диктофонами приходить.

– ТетьКап, интеллигенцию везут! – крикнул Степка. – Фольклору хотят! Ядреного, народного! Говорят, состязание по селам устраивают. Не посрамите честь Малиновки, тетьКап, христаради!

Капа шуганула Степку, но беззлобно. И горделиво выпрямилась. Правильно, к кому же еще ехать, как не к ней! Ей хоть и стукнуло восемьдесят позапрошлым летом, но до маразма далеко. А соседка Валя – молодая баба, еще и семидесяти нет, а уже заговариваться начала. Все флоксы выращивает в палисаднике да разговоры с ними ведет.

Ради студентиков Капа не собиралась принаряжаться. Только платок повязала на голову, а то в кепке ходить как-то неуважительно. И надпись на любимом головном уборе ее немного смущала. Все ж таки хорошо бы знать, что у тебя на лбу написано. А спросить Капе не позволяла гордость: никто во всей деревне, кроме того же балбеса Степки, по-английски не понимал.

Студентов подвезли через час. Руководитель их, сушеный таракан в очках, постучал деликатно в Капину калитку и заискивающе улыбнулся.

– Здравствуйте, Капитолина Григорьевна! Нам сказали…

– Да проходите вы! – оборвала его Капа. – Чего в дверях-то рассусоливать!

Гости сразу полезли по своим сумкам. Кто телефон достал, кто тетрадку. На первых Капа посмотрела неодобрительно, а ко вторым – со всей душой. Студентики были мелкие, чахлые, замухрышистые. Оробели от Капиного тона, засмущались.

Капа решила сразу брать быка за рога. Репутация Малиновки для нее не пустой звук, отстоит она ее в честном сражении. Хотят фольклору – сейчас получат!

– Ну, начнем, значит! – объявила Капа.

– Полюбила тракториста,
Да пошла на сеновал…

Допев частушку, она тут же перешла к следующей. Краем глаза отметила, что сушеный аж рот открыл от восторга. Да и студентики впечатлились: даже забыли про тетрадки.

– У миленка у мово
В штанах нету ничево!..

В следующих строках она решила проблему несчастного миленка и быстрой скороговоркой выдала серию похожих частушек: пусть записывает молодежь!

– Подождите! – выдавил сушеный, наливаясь красивым багрянцем.

Но Капу было не остановить.

– Эх, купил себе доху я! – задорно выкрикнула она в лицо руководителю. И сразу уточнила размеры дохи.

Тот так и сполз по стеночке.

Капа пошла с козырей и выложила весь запас. И про баржу спела, и про железяку, что дрейфует до Кукуева, и про то, почему девкам замуж ходить не надо. Про Ивана Кузина проговорила речитативом: видела, что сейчас остановят. «На конкурентов работает! – зло подумала Капа про руководителя. – На горбатовских». В Горбатове жили два старика-сквернослова, но специализировались все больше на политике. А у нее, у Капы – вся жизнь, как она есть.

– Да замолчите же вы! – к сушеному таракану наконец-то вернулся голос.

Капа неохотно смолкла.

Но произведенным впечатлением она была довольна. Студенты сидели как пыльным мешком ударенные. Вот разве что в тетрадочки свои ничего не записали.

– Повторить? – деловито спросила Капа.

И тут руководителя прорвало.

Из всего бурного потока его восклицаний и междометий Капитолина выловила несколько слов: школьники, устное наследие, колыбельные. Она схватила со столика очки, нацепила их и, охваченная неприятным подозрением, уставилась на студентов.

– Степааааан!

Если бы Малиновка находилась в сейсмоопасной зоне, на нее бы обрушилось землетрясение.

Капа выскочила на улицу.

– Степааааан!

Даже не блещущие умом куры, осознав, что приближается катаклизм, попрятались во дворах. За спиной Капы красный руководитель поспешно вывел детей, построив их попарно. Лица у школьников были отрешенные. Губы шевелились, шепча запомнившиеся строки. Счастливчики, записавшие Капино выступление на телефоны, прижимали их к сердцу.

С видом оскорбленного достоинства руководитель довел своих подопечных до школьного автобуса, погрузил и увез залечивать моральные травмы. А Капа помчалась вершить правосудие.

Как и следовало ожидать, негодяй Степка закрылся в доме и, кажется, даже забаррикадировался. Капа бушевала под окнами председательши полчаса, пока не охрипла. На это время деревня вымерла. Ненароком высунувшегося из подворотни кота снесло обратно потоком брани.

– Завтра еще приду! – каркнула напоследок Капитолина и ушла.

Но назавтра подлец Степка уехал в город, и Капа осталась неотомщенной.

Теперь же Капитолина ругалась на козу. Козу звали ласковым именем Сисястая, а когда Капа была не в духе, то Зараза.

Зараза повадилась выдергивать колышек и удаляться с волочащейся веревкой куда глаза глядят. Капа стала привязывать ее к забору. В первый же день коза уронила хиленький заборчик и потащила его за собой, как борону, выдирая перепуганные ромашки. Капа отходила ее хворостиной, и на два дня коза присмирела.

На третий день она вырвала из забора одну перекладину – ту самую, к которой была привязана веревка. И пока ее не хватились, успела забрести в открытый палисадник соседки Валентины, где произвела чудовищные опустошения.

Увидав сытую козу, из пасти которой свисал последний флокс, Валентина схватилась за сердце.

А Капа вновь схватилась за хворостину.

– Смотри у меня, зараза!

И ушла в дом.

Когда пару часов спустя она выглянула из окна, козы у рябины не было.

Капа ощутила то, что мог бы ощутить начальник Синг-Синга, недосчитавшийся одного из заключенных. Она протерла глаза. Рябина стояла на месте и смущенно краснела. Коза исчезла.

Тут-то Капа и выскочила наружу, желая козе немедленной и небанальной гибели.

– Чтоб тебя глисты изнутри повыели, заразу! Чтоб у тебя вымя лопнуло! Чтоб ты на свои рога напоролась!

И осеклась. По улице к ее дому приближались двое, ведя на поводке сбежавшую козу.

Мужчина был исключительно высок и, на взгляд Капы, весьма хорош собой. Он напомнил ей художника, что приезжал в Малиновку лет десять назад и три месяца снимал у нее комнату. Художник был веселый и обаятельный, но ни к какой мужской работе не пригодный. Целыми днями шатался по окрестностям, возвращался весь в репьях и злых колючках череды, точно загулявший пес.

А в августе, за три дня до его отъезда, заполыхал дом Кузнецовых. Лето в том году выдалось знойное, горело везде, но Малиновку огонь до поры обходил стороной. Да только на сей раз не обошел.

Никчемушный художник тушил пожар вместе со всеми. А когда заметили, что среди выбравшихся из пожара не хватает двоих, вылил на себя ведро воды и рванул в дом.

Уже после выяснилось, что один из Кузнецовых накануне крепко выпил и проспал весь пожар в чужой бане. Внутри оставалась лишь дряхлая старуха, которой и без того пришел срок помирать. Никто бы в своем уме за ней не полез, и только полный кретин мог сунуться в огонь, к которому и подойти-то было страшно.

Все это она и высказала потом художнику. Орала так, что чуть стекла в доме не вылетели, аж себя не помнила от злости. Тот, дурачина, смеялся-смеялся, а потом перестал. «Ну что ты, – говорит, – Григорьевна, ну не плачь, ну все же хорошо закончилось».

Тьфу, дурень бестолковый.

Капитолина пригляделась к приезжему. Носатый, с сильным подбородком – все как ей нравилось. И глаза голубые, точно цветки цикория. Она машинально провела рукой по волосам, прихорашиваясь. Ладонь наткнулась на кепку, и Капа поправила ее.

И у девицы рост не подкачал. Капа даже уставилась ей на ноги: неужели на каблуках прицокала? Нет, в кроссовках. А ростом не намного ниже приятеля.

У этой черты были мягче. «Совсем не красавица», – удовлетворенно отметила Капа. Разве что лоб хорош: высокий, гладкий. И волосы цвета липового меда тоже ничего, хоть и торчат короткими лохмами. Когда подошла ближе, стало видно, что глаза серые, беззащитные, как у близоруких.

Капа порылась в памяти, вспоминая, на кого же похожа эта сероглазая. Память у Капы была подобна хорошему архиву, и карточек за всю ее долгую жизнь накопилось много. Так много, что лет с шестидесяти она не заводила новых, а лишь ставила мысленную пометку: копия Степана Сурякина. Или: вылитая Фая Зацепина.

Наконец она вспомнила. Вылитая младшая девчонка Симоновых! Две старших сестры ее были красавицы, в чернобровую мать, а младшая Варя – ни то ни се. Правда, голос мягкий, нежный, как первый снег. Начнет говорить – заслушаешься.

Удивительно, конечно, что из троих сестер именно Варька вышла замуж за того паренька… как же его звали? И не вспомнить уже. Каждое лето из Питера приезжал к бабке погостить, жил с ними по соседству. Недурной собой был хлопец, ничего не скажешь. В очередное лето приехал, как всегда, один, а уехал с Варварой. Сестры от злости локти себе искусали.

Капа тоже никак не могла взять в толк: что он нашел в Варьке? Сестры – кровь с молоком, огонь в глазах, не подходи – ух, обожгут! А Варька как веточка вербы: тоненькая, неброская.

Глава седьмая,в которой Кот становится похитителем

Соль, сахар, гречка, молоко, упаковка кофе, замороженная пицца и три пакета мандаринов.

– Теперь я понимаю, что думают мужчины о том, как питаются женщины. – Света с интересом разглядывала эту кучу на столе в своей кухне.

Ей никто не ответил. Дрозд привез продукты и уехал в клуб, где у него было выступление. Перед этим запретив ей выходить из квартиры.

– Свет, у придурка есть оружие. Пожалуйста, не забывай об этом.

– Я помню. Но все-это как-то… нелепо. Ты бы меня еще в бомбоубежище отвел.

– И отвел бы, если б знал куда, – серьезно ответил Дрозд. – Дверь никому не открывать, к окнам…

Он помялся.

– …к окнам не подходить, – послушно согласилась Света.

– Да нет, со стороны окон тебе как раз ничего не грозит. Он же не снайпер, а дилетант, раз не попал в тебя с десяти метров. Но ты все равно не подходи.

Дрозд посмотрел в глазок, потом вышел на лестничную площадку, спрятался за мусоропроводом и велел Свете убедиться, что его видно из-за трубы. Но даже это его не успокоило.

– Черт, как же не хочется тебя оставлять!

Света так и подскочила.

– Ты что?! Кто мне месяц назад все уши про клуб прожжужал, то есть просвистел?! Как это круто, престижно, и что там даже «Черные снеговики» выступали! Кто мне объяснял, что это выход на новый уровень?! Отправляйся немедленно!

Лешка с сомнением смотрел на нее.

– Леш, я же не идиотка, – Света постаралась придать голосу максимум убедительности. – То есть, конечно, иногда да, но не законченная. Я никуда не пойду. К окнам подходить не стану. Ни на один звонок дверь не открою.

– А если пожар на лестничной клетке?

– Заткну дверные щели мокрыми тряпками и стану дожидаться пожарников.

– Да-да-да, – с подозрительным энтузиазмом согласился Дрозд. – Я потом про тебя рассказ напишу. «Дом был объят огнем, пламя пожирало его, облизываясь красным языком. Все взгляды зевак были обращены к женщине, стоявшей в проеме открытого окна. Женщина кричала: «Пожарники! Помогите». И тут тысячи маленьких красных жучков устремились с небес к горящему дому. Но толку от них не было никакого, потому что все сгорели на подлете». Конец!

Света почувствовала себя уязвленной.

– Подумаешь, пожарников с пожарными перепутала. Некоторые гайморит с геморроем путают. И потом требуют от лора невозможного.

Дрозд покраснел.

– Все, ликбез окончен, я поехал. Утром буду у тебя, перед этим позвоню.

И исчез прежде, чем она успела ответить.

Света достала пиццу из коробки и повертела в руках. Оставить, что ли, на крайний случай? Или сразу выкинуть?

Зазвонил телефон. Она наспех сунула замороженный блин в коробку и побежала искать трубку.

– Это снова я, – быстро проговорил Дрозд. – Что забыл сказать: мусор не выноси. Поняла?

– Я зарасту мусором!

– До завтра не успеешь.

Света вернулась в кухню и в недоумении остановилась. Пицца, наполовину торчавшая из коробки, исчезла.

На секунду ее охватил ужас. Кто-то проник в ее квартиру и издевается над ней? Пицца лежала здесь еще две минуты назад!

В следующий миг из-под стола раздались странные звуки. Света наклонилась и приподняла скатерть.

Ее глазам открылось трагическое зрелище. Тихон волочил украденную пиццу под батарею, где у него хранились запасы на случай голода. Раз в три дня, к большому возмущению кота, Света вычищала под батареей и выкидывала любовно припрятанные им кусочки сухого корма.

Сейчас кот пятился назад, вцепившись зубами в тестяной край. На его беду, Дрозд купил самую большую и пухлую пиццу, которая нашлась в магазине. К тому же она оказалась настолько промерзлой, что вонзить в нее зубы как следует Тихону никак не удавалось. Наконец он разинул пасть, точно крокодил, пытающийся ухватить антилопу за слишком толстый зад, и тут увидел Свету.

– Ага! – с удовольствием сказала Света и полезла снимать тапочку.

Кот тотчас выплюнул добычу и уселся с видом вегетарианца, которому злые люди сунули в тарелку бифштекс с кровью. Морда его выразила легкую степень брезгливости и одновременно печаль о несовершенстве окружающего мира. Как они могли? Опорочить его, честного кота, который никогда и ничего…

Тапочка с громким хлопком приземлилась в сантиметре от его носа.

Кот подскочил с возмущенным мяуканьем, которое можно было истолковать как крик: «За что, товарищи?!», и бросился наутек.

– За пиццу! – Света метнула ему вслед вторую тапочку. – За обглоданный батон! За разлитый кофе!

Она перевела дыхание, вспоминая недавние прегрешения кота.

– А! Еще за перегрызенный провод от Мака! – крикнула она ему вслед.

Услышав это, Тихон бесшумно затек под диван.

– Вот я тебя оттуда пылесосом! – в запале пригрозила Света. Зарядка от Макинтоша стоила три с половиной тысячи, и кот не просто перегрыз ее пополам, а сладострастно жевал всю ночь, разбросав обглоданные кусочки.

Вопрос с пиццей решился сам собой. Света выбросила ее и вернулась в комнату.

– Выходи, подлый трус!

Подлый трус отмалчивался.

– Ну и как хочешь.

Света села на диван, подумала – и поджала ноги под себя. Пару раз на Тихона находило помешательство: он вдруг понимал, что все беды проистекают от наличия у хозяйки нижних конечностей. Если бы не они, то и тапочек бы не существовало! В припадке безумной храбрости Тихон бросался на Светины ноги и со всей силы лупил по ним лапой – хорошо хоть, без когтей.

Нападение всегда осуществлялось из-под дивана. Было в поддиванье что-то такое, отчего в коте просыпались духи предков, героически откусывавших бледнолицым их ходилки и пиналки.

Света взяла компьютер, попробовала работать. Не работалось. И не думалось ни о чем, кроме того, что есть человек, который хочет ее убить.

Это было дико и нелепо. Нелепо, что где-то ходит мужчина или женщина, носит с собой оружие, выслеживает Свету. И все время желает ей смерти.

Света считала, что трудно найти человека безобиднее, чем она. Когда-то знакомый психолог провел с ней шутливый тест: предложил назвать животное, в которое она хотела бы превратиться. «В оленя», – сказала Света, подумав. Стремительное, гордое животное. К тому же травоядное, то есть никому не вредит.

«А если в оленя нельзя?» – изменил условия психолог. «Тогда в дельфина», – решила Света. Мчаться за яхтами, красиво выпрыгивая из воды, и нырять в синюю глубину – разве не прекрасно!

«А если и в дельфина нельзя?» – потребовал вредный психолог.

Света огорчилась. Ну как же так: в оленя нельзя, в дельфина нельзя. Какая тогда разница, кем быть? И она буркнула, не задумываясь: «В божью коровку».

Тут-то вредный психолог захохотал и объяснил, что осмысленный выбор – это то, кем человек хочет быть. А непроизвольный – это то, кем он себя подсознательно ощущает. То есть Света может воображать себя сильным гордым животным сколько угодно, но сама знает, что она букашка в крапинку.

– Я – букашка, – печально проговорила Света.

Из-под дивана послышался сдавленный звук. Кажется, Тихон возражал. Он придерживался мнения, что она монстр, лупящий невинных котов тапочками.

Очень обидно быть букашкой, на которую охотятся. Будь она оленем или даже дельфином, ее не терзало бы с такой силой ощущение нелепости происходящего.

И, может быть, ей даже не было бы так страшно.

Перед Дроздом Света храбрилась. Но после его ухода первым делом задвинула засов и задернула шторы. Конечно, Лешка сказал, что убийца – далеко не снайпер. Но кто знает, что взбредет ему в голову? Вдруг он решит, что у него ничего не получается, и найдет того, кто умеет метко стрелять?

Света сидела одна в квартире и отчаянно гнала от себя панику. Под диваном скребся кот, изображая мышь.

– Что мы будем делать дальше? – вслух спросила она.

Кот притих. Затем, поняв, что гроза окончательно миновала, вылез из-под дивана, отряхнулся и с независимым видом прошествовал к кухонному подоконнику.

Завтра она может отсидеться в квартире. Но ведь наступит и послезавтра, а послезавтра у нее съемка в театре. Позвонить в редакцию журнала и сказать, что она отказывается от проекта? А что потом? Сколько она сможет прятаться дома, постепенно сходя с ума?

Свету неумолимо охватывало понимание, что у нее нет никаких способов противостоять убийце. Когда один человек задумал убить другого, он это сделает. Если только его жертва не богата настолько, что может закрыться телохранителями, камерами слежения и бронированными автомобилями.

Света Морозова не была богата. У нее не было телохранителя, кроме друга детства Лешки Дроздова, не было камер слежения – кроме кота на подоконнике, и не было бронированного автомобиля – лишь малюсенький «Ниссан».

Ее охватило горячее желание сбежать из города и спрятаться где-нибудь в деревне. Да хоть у злющей Капитолины! Света доила бы по утрам ее козу и ходила с ней гулять.

Только надо обязательно взять с собой оружие. Вдруг он найдет ее и там? Ей нужно будет защищаться.

«Буду вести прицельный огонь», – услужливо подкинула выражение память.

«Прикрываясь козой», – саркастически дополнил здравый смысл.

Кот мякнул с подоконника, напоминая о себе.

– Никуда я не уеду, – сказала Света и поднялась. – Куда я без тебя, дуралей?

Она подошла к Тихону, и тот потянулся лобастой головой ей под руку. Света проутюжила полосатую спину ладонью от макушки до хвоста. Когда она его так гладила, кот ухитрялся каким-то образом вытянуться в длину, словно дождевой червяк. Света все вела и вела по нему, а кот все не кончался и не кончался.

– Нам надо самим найти его, – неуверенно сказала она. Кот повернул к ней голову и зажмурился. – По-другому никак не получится.

Раздался телефонный звонок. Света вздрогнула и посмотрела на трубку со страхом. Это не Дрозд – у него уже приближается время концерта. Клиенты на этот номер ей не звонят: все знают, что она предпочитает общаться по электронной почте. А для звонка из журнала слишком поздно.

Телефон все играл и играл Моцарта.

Нет, глупости! Зачем убийце звонить ей? Только в фильмах преступник таким образом пугает жертву. И после этого та обязательно спускается в самый темный подвал или лезет на чердак, где по случайному стечению обстоятельств одна за другой погибли три ее тетушки, собачка соседа и электрик.

«Возьми трубку. Возьми».

Но Света стояла, вцепившись в загривок кота, и смотрела на телефон затравленными глазами.

Наконец Тихону надоело. Он вывернулся из-под ее руки и повелительно мяукнул. А потом еще раз, и еще.

Глава восьмая,в которой появляется Странное Животное

– Якобсон очень стар. Но журналист, с которым я говорил, утверждает, что мозги у старикана еще не совсем заплесневели. По телефону ты ничего настораживающего не услышала? Дружные выкрики тараканов? Шепот мозговых слизней?

Представив мозговых слизней, Света поежилась.

– Адрес он продиктовал как вполне нормальный человек. А больше мы ни о чем не успели поговорить.

Вся беседа Светы с пожилым актером свелась к тому, что она представилась – и тут же получила приглашение в гости. «По телефону дела не обсуждаю», – важно сообщил Марк Самуилович. Голос в трубке звучал надтреснуто, но бодро. Его не заинтересовали ни тема беседы, ни название журнала.

– Вот только он подозрительно нелюбопытен, – добавила она. – Даже имени моего не спросил!

– Значит, наоборот – любопытен до крайности. Только услышал твой голос и сразу понял, что хочет видеть тебя воочию.

– Думаешь?

– Уверен.

Дрозд бросил взгляд в окно и перестроился в правый ряд.

– Нам еще рано сворачивать, – встрепенулась Света.

– Я и не собираюсь. Сейчас будет магазин, а при нем цветочный киоск. Не с пустыми же руками мы с тобой поедем к отставному актеру…

Света позвонила, держа букет в вытянутой руке перед собой, точно вымпел. Семь желтых хризантем – пышные шапки, каждая величиной с кошачью голову – были самым ярким пятном в полутемном коридоре.

– Из-за гнусного Тихона мне теперь везде мерещатся кошачьи головы, – тихо поделилась Света.

– Отрезанные? – так же тихо поинтересовался Дрозд.

Света вздрогнула и чуть не уронила букет.

– Что у тебя за болезненная фантазия?! – свирепо прошептала она. – У кого из вас двоих тараканы и мозговые слизни, это еще посмотреть!

– Да, очень хочется посмотреть. Только что-то нас с тобой никто не торопится пускать в обитель искусства.

Про обитель Дрозд не придумал. Прямо перед ними на двери тускло отсвечивала латунная табличка, на которой с наклоном было выведено имя хозяина квартиры. А чуть ниже обычным прозрачным скотчем приклеен листок бумаги в клеточку, извещавший: «Вход в обитель искусства – звонить пять раз».

– Ты точно пять раз позвонила?

– Не точно! – огрызнулась Света. С букетом она чувствовала себя глупо, а тишина за дверью начала тяготить ее. – У меня с детства проблемы с устным счетом.

– Я так и знал. Нельзя было доверять тебе такое важное дело, как нажать пять раз на кнопочку. Дай я сам.

Дрозд потянулся к звонку, но Света перехватила его руку.

– Ты что? Нельзя!

– Почему это? Случится страшное? Призрак Якобсона будет преследовать нас и рыдать: «Зачем вы позвонили шесть раз?!»

– Какой еще призрак, если Якобсон жив!

https://www.youtube.com/watch?v=rU6aQcTprXs

– Был жив, – уточнил Дрозд. И, встретив непонимающий Светин взгляд, пожал плечами: – Вы разговаривали час назад. За это время многое могло случиться.

Именно этого уточнения Свете не хватало для того, чтобы всучить букет Дрозду и направиться к лестнице.

– Стой! Ты куда?

– Леш, поехали обратно. Его нет дома или он передумал нас пускать.

Но тут заскрежетал засов. В этом скрежете Свете послышалась ненависть, словно кого-то силой заставили разомкнуть зубастые челюсти.

Через несколько томительно долгих секунд изнутри упал клин света. Света ожидала услышать скрип открывающейся двери, но дверь открылась совершенно бесшумно. И от этого почему-то было еще неприятнее.

В щели кто-то показался. Свет падал сзади, и лицо разглядеть не получалось. Ясно было лишь одно: этот человек очень стар.

– Здрасьте! – жизнерадостно провозгласил Дрозд и протянул хризантемы.

– Это вы мне звонили? – проскрежетал тот, принимая цветы.

– А женщина?

– Она тоже здесь.

Дрозд предъявил упирающуюся женщину.

– Прекрасно! – промолвил хозяин с удовлетворением каннибала, захватившего самого толстого представителя враждебного племени. – Тогда милости прошу. Хе-хе…

Он отступил на шаг назад, скрываясь в сумраке.

– Вы Марк Самуилович? – вслед ему недоверчиво спросила Света.

– Был им когда-то, – отозвался старик.

И исчез в недрах квартиры, оставив дверь открытой.

– Леша, мне что-то расхотелось туда идти… – горячо зашептала она, вцепившись в Дрозда.

Но тот не разделил ее страхов.

– Главное – не задавай ему вопросов о прошлой жизни, – внушительно сказал он, наклонившись к ее уху. – Ну там, знаешь, как вам жилось до того, как вы умерли… Не скучаете ли вы по дневному свету… Короче, прояви несвойственную тебе деликатность.

Света отстранилась и уставилась на него.

– Ты что, издеваешься?!

– Есть немного, – признался Дрозд и безбоязненно шагнул в темноту.

Ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

Узкий длинный коридор. Желтый линолеум, прикидывающийся паркетом. Груды картонных коробок вдоль обеих стен, громоздящиеся друг на друга. И над всем этим зловеще раскачивается лампочка.

– Закрывайте дверь! – донеслось откуда-то издалека.

– Закрывай дверь, – передал Дрозд.

– Закрываю, – пробормотала Света и с силой задвинула засов. – Господи, куда мы попали…

Кажется, примерно в таких условиях должны обитать городские вампиры. Недоставало лишь черного кота с горящими глазами, словно вышедшего из самого жуткого рассказа Эдгара По. Или летучей мыши, по ночам парящей над кварталом в поисках добычи, а днем свивающейся в кокон под потолком квартиры.

Девушка представила мышь, похожую на черный подвядший бутон гладиолуса, и поежилась. В ногу ей что-то ткнулось и глухо заворчало.

Света не умела визжать. При виде таракана или уховертки она молча отпрыгивала назад и на несколько секунд крепко зажмуривалась, надеясь, что за это время гнусная тварь рассосется сама собой. Обычно подобная тактика себя оправдывала. Если же насекомое попадалось непонятливое, она капитулировала, оставив врага на захваченной территории.

Вот и на этот раз Света, не издав ни звука, воспроизвела прыжок кенгуру, наступившего на сколопендру. Настоящий кенгуру позавидовал бы ее скачку. Возможно, он даже покинул бы саванну навсегда, не выдержав удара по самолюбию.

Но за спиной были не просторы Австралии, а узкий коридор, заставленный коробками. Задом Света врезалась в коробку, и пирамида, пошатнувшись, обрушилась.

Когда на шум вернулся Дрозд, Света сидела на полу, потирая макушку, а вокруг лежали рассыпавшиеся журналы.

– Ушиблась? – Он поднял ее одним рывком. – Что случилось?

– На меня кто-то рычал!

– Что вы там копаетесь? Можете не раздеваться.

– Мы только обувь снимем! – крикнул в ответ Дрозд. И обернулся к Свете: – Кто рычал?

– Я сама хотела бы знать!

– Тебе точно не показалось?

Света наклонилась, чтобы собрать журналы, и получила ответ на свой вопрос.

– Ой! Вон оно! За шкафом!

Дрозд присел на корточки и с неподдельным изумлением уставился на животное, таращившееся на них из угла.

– Ё-мае! Кто-то скрестил жабу с бульдогом!

Существо, сидевшее в углу, ухмыльнулось во всю пасть.

– Хорошая собака, хорошая, – успокаивающе проговорил Алексей.

– Ты себя уговариваешь или ее? – Света на всякий случай встала у него за спиной. – Это вообще не собака! У нее нет лап!

Но существо лениво поднялось, и стало видно, что лапы у него все-таки имеются. Как и полагается, четыре штуки, правда, все – исключительной кривизны. Переваливаясь, животное побрело в комнату, а Дрозд и Света последовали за своим новым провожатым.

– Почему он такой бело-розовый? – шепотом спросила Света.

– Может, альбинос?

– Тогда глаза должны быть голубые. Кажется.

Существо обернулось и укоризненно уставилось на них. Поворот головы дался ему с трудом – мешали толстые складки кожи.

– Черные, – вполголоса констатировал Дрозд. – Не альбинос.

Пес отвернулся и с трудом двинулся дальше.

– А почему он такой толстый? – не успокаивалась Света.

– Кушает много. Аппетит хороший, значит.

– А почему у него бородавки?

Дрозд не успел ответить – они вошли в комнату.

Это была небольшая гостиная, стены которой когда-то давно оклеили красными обоями с крупными золотыми лилиями. За много лет золото выцвело. Теперь лилии напоминали не монарший цветок, а следы гуся, криво прошедшего по стенам.

Потолок по чьей-то странной прихоти тоже закрыли обоями. Быть может, дизайнер планировал создать эффект королевских покоев, но в этом случае он жестоко просчитался. Его творение больше походило на обитый тканью ящик или шкатулку. Человек в первые несколько секунд испытывал здесь слабый приступ клаустрофобии, усугублявшийся тем, что окна были плотно зашторены.

У стены скалилось желтыми клавишами пианино. Возле него громоздилась невнятная куча тряпья, от которой Света постаралась встать подальше.

Сам хозяин сидел в широком резном кресле посреди гостиной. Вернее было бы сказать – утопал. Кресло с высокой спинкой, похоже, когда-то служило реквизитом в спектаклях по Шекспиру и предназначалось для царственных особ.

Якобсон напоминал царственную особу не больше, чем его собака – борзую. Он был мал, лыс и невообразимо толст. Актер не отличался худобой даже на старых записях и снимках. Но теперь он выглядел так, словно за прошедшие десять лет только и делал, что предавался чревоугодничеству.

– Здравствуйте, Марк Самуилович, – пролепетала Света. Пораженный Дрозд едва сумел выдавить что-то нечленораздельное.

Животное неторопливо направилось к хозяину и шмякнулось у его ног, словно ком теста, кинутый хозяйкой на пол. Стоило им оказаться рядом, невероятное сходство бросилось Свете в глаза.

– По-моему, они родственники, – еле слышно проговорил Дрозд, подумавший о том же.

– Эг-хм! – Старик откашлялся и подозвал их к себе властным движением. На нем был плотно запахнутый темно-синий шелковый халат с широкими рукавами, которые заколыхались, когда он махнул рукой.

Света и Дрозд подошли ближе и наткнулись на два крошечных стульчика, выстроившихся перед креслом.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – милостиво разрешил Марк Самуилович.

Последний раз Свете доводилось сидеть на таких стульях в детском саду. Она осторожно опустилась на свой, разрисованный под хохлому. Дрозд криво усмехнулся и сел рядом. Теперь они взирали на Якобсона снизу вверх, как школьники на учителя.

– Итак, – хозяин послал Свете снисходительную улыбку, – чем я могу быть вам полезен?

Света быстро оттарабанила название журнала и сразу перешла к делу.

Стоило ей упомянуть «Хронограф», как с лица старика сползла притворная любезность, а глаза яростно сверкнули. Он приподнялся, вцепившись пухлой рукой в подлокотник.

Глава девятая,в которой на сцену снова выходит Генри

В темном зале пахло краской, клеем и еще каким-то специфическим ремонтным запахом, который держится долго-долго. Возле тускло освещенной сцены в углу стояла забытая стремянка, а рядом двое мужчин препирались, кто должен ее унести.

– Котелков оставил, Котелков, – монотонно твердил первый. – Я тут при чем?

– А кто отвечает за Котелкова? – кипятился второй. – Станиславский, что ли?

Мимо них прошла женщина богатырского телосложения, подхватила одной рукой стремянку и скрылась за кулисами.

Мужчины проводили ее глазами и вернулись к беседе. Только теперь они обсуждали, кто должен был поставить стремянку на место.

– Тихо! – Виктор Стрельников громко хлопнул в ладоши. – Коля, дай свет нормальный, не видно ни черта.

Где-то вверху что-то щелкнуло, и сцену залило ярким желтым светом. Декорации изображали комнату в английском стиле.

– Начинаем через пять минут! Саша, режиссерский экземпляр у тебя?

– Здесь, Вить, – откликнулись с первого ряда.

– Хорошо. Что у нас с фонограммой?..

Света сидела в глубине зала и возилась со вспышкой. При таком ярком перепаде освещенности нельзя ошибиться в значениях. Изредка она посматривала на сцену, но там пока распоряжался Виктор. Время от времени к нему подходил низкорослый бородатый мужчина с колыхающимся животом – помощник режиссера. Они что-то тихо обсуждали, и помощник возвращался на свое место в зале.

Света никогда прежде не бывала на репетициях. Ей объяснили, что подготовка спектакля проходит три ступени. Первая, начальная – это читка пьесы по ролям и обсуждение будущего спектакля. На втором этапе актеры уже находятся в репетиционном пространстве. Этим пространством не обязательно должна быть сцена, достаточно подходящей комнаты.

Главное, что исполнители не просто читают роли, а двигаются, прорабатывают отдельные эпизоды до тех пор, пока не находят самый точный вариант. Декораций еще нет, они лишь обозначаются подсобными средствами. «У Стрельниковой я как раз была на такой репетиции, – подумала Света. – Кажется, на профессиональном жаргоне ее называют “выгородкой”».

Третья ступень – заключительная. Все компоненты должны быть собраны в одно блюдо под названием «спектакль».

Именно это и происходило сейчас в зале.

И именно на этот день у Светы была назначена здесь съемка.

Они с Дроздом накануне ужасно поссорились из-за этого. Дрозд считал, что Света должна закрыться в квартире, зашторить окна и спрятать ключи. Какая съемка, она что, сошла с ума?

Света твердила, что она не может так подводить людей, и что в театре с ней не может случиться ничего страшного. Будет куча народу, а среди кучи народу убить человека не так-то просто. И она будет крайне осторожна: не пойдет ни за кулисы, ни в туалет, ни в гримерку, ни в любое другое место, где собирается меньше трех человек. Даже если ей передадут записку, в которой будет написано: «приходите и узнаете кое-что важное».

– В общем, так: я поеду с тобой, – подытожил взбешенный Дрозд. – А если Стрельников попробует не пустить меня с тобой в театр, пускай вся твоя съемка идет к чертям! Вместе с журналом и их паршивым проектом!

– Хорошо-хорошо, – быстро согласилась Света.

Они как раз выехали на трассу, где тяжело пыхтели фуры, и ей совершенно не хотелось выводить его из себя. Последние десять минут она пыталась дозвониться до следователя, но Константин Мстиславович, как назло, был недоступен.

Однако Дрозд не успокоился.

– Ты понимаешь, до какой степени рискуешь?! Зачем тебе это? Почему нельзя заболеть, скажи мне? Что, если бы ты ногу сломала?! Вот, например, едем мы с тобой сейчас, и вдруг – хрясь, и в дерево!

Глаза его вдруг загорелись нехорошим блеском.

– Но-но! – испугалась Света. – Даже не думай! Сломаю шею вместо ноги, и что?

– Я уже не знаю, что сделать, чтобы ты передумала. Объясни мне, почему тебе нужно идти туда завтра?! Для тебя что, так важен этот заказ? Что ты потеряешь, если не пойдешь?! Не говори мне, что самоуважение, иначе я тебя на ходу из машины выкину.

– С тебя, пожалуй, станется, – пробормотала Света.

– Я все еще не слышал объяснений.

Она молчала. По своему обыкновению, молчала виновато.

– Свет, я же знаю, что ты боишься, – сбавил тон Дрозд. – И мне было бы страшно на твоем месте, и любому нормальному человеку. Черт, мне на своем-то жутко так, что кошмары снятся! А каково тебе, я и представить не берусь.

Света искоса взглянула на него. Дрозд не видел снов, и не раз говорил ей об этом.

– Так зачем? Зачем ты это делаешь? Объясни. Может быть, я чего-то не понимаю, и тебе действительно настолько нужен этот проект?

– Да не проект! – с силой воскликнула Света. – Я себе важна! Я сама, понимаешь? Если я закроюсь в квартире и буду сидеть, ожидая, пока преступника схватят, я свихнусь. Потому что если уж прятаться, то прятаться нормально. Не выходить из дома вообще! Ты станешь покупать мне продукты, выносить мусор, платить за электричество.

А я буду заниматься только одним – ждать. Ждать, когда позвонит следователь и скажет, что его поймали. И знаешь, на что это будет похоже? Вся моя жизнь превратится в одно сплошное ожидание телефонного звонка. Все планы будут сорваны. Все клиенты вместо обещанных сессий получат фигу. Ты в курсе, что у меня через две недели свадьба?

– Поздравляю! – буркнул Дрозд. – Кто счастливчик?

– Иди к черту! – Света тоже разозлилась. – Я с этими ребятами договорилась еще три месяца назад, мы с ними не раз работали вместе. Где они за две недели найдут нормального свадебного фотографа?

– Да вокруг полно свадебных фотографов! Куда ни плюнь, попадешь в свадебного, черт бы его побрал, фотографа!

– Который именно этого и заслуживает – чтобы в него плюнули! Не притворяйся, будто не понимаешь, о чем речь.

– Подумаешь, высадит пару раз невесту на лужайке, голой попой в мокрую траву… Ну, попросит жениха пообниматься с березками. Снимет родственников в таком виде, будто они третий день беспробудно бухают. Потом наляпает на готовые снимки вензелей и кошмарных рамочек и выдаст клиентам. Подумаешь, трагедия!

– Да, трагедия, – твердо сказала Света. – Я не позволю свою невесту сажать в траву, как ты выражаешься, голой попой. Это пошлость и безвкусица. Они скромные, тихие ребята. Попадется им какой-нибудь особо активный фотограф, бывший в прошлой жизни тамадой… Он им всю свадьбу испортит!

– Ты пойдешь на репетицию и будешь ждать, пока что-нибудь испортят тебе. Например, прострелят голову.

– Лешка, он этого и хочет – чтобы я боялась. Чтобы он был охотником, а я добычей.

– Ты и есть добыча. Если у одного ружье, а у другого только ноги, то расстановка сил очевидна.

– Пусть так. Но мне страшнее бесконечно прятаться от него, чем ехать завтра на эту проклятую съемку.

Дрозд ничего не ответил. Казалось, он целиком сосредоточился на дороге.

Свете очень хотелось объяснить ему, но мешало то, что он не глядел на нее.

– Я себя теряю. Не потому, что боюсь! Ты верно сказал, любой бы боялся: кто-то больше, кто-то меньше. Но если в тебе не остается ничего, кроме страха, что остается от тебя самого? Если ты делаешь не то, что ты хочешь, а лишь то, что хотят от тебя другие, ты понемногу исчезаешь. Леш, я почувствовала это, когда работала в офисе. Ты только не смейся. Я понимаю, кажется странным это сравнивать.

– Представь: ты каждый день начинаешь с того, что встаешь по будильнику, хотя не хочешь. Едешь туда, куда не хочешь ехать, и делаешь то, чего не желаешь делать! А вечером возвращаешься домой на метро, смотришь на свое отражение в окне вагона и думаешь – что от меня остается? Каждый день стирает тебя чуть-чуть, словно ты ластик, которым проводят по шершавой бумаге.

Она испугалась, что говорит глупости, и замолчала. Нет, не получается у нее выражать словами то, что чувствуешь. Вот фотография – готовый мостик между фотографом и зрителем без всяких слов. Здорово было бы: показать Лешке серию снимков – и не нужно ничего объяснять!

Минут пятнадцать проехали в полной тишине.

– Ну и чего мы молчим? – проворчал наконец Дрозд.

Света живо обернулась к нему.

– Я думаю над тем, как сфотографировать страх.

– По-моему, это не слишком сложно.

– А если избегать банальных решений?

– Если избегать банальных решений, все становится сложным. Банальными путями все давным-давно пройдено. Нужно либо придумывать сложные, либо придумывать такие банальные, которых никто еще до тебя не придумал. А это намного сложнее сложного!

Света сначала рассмеялась, а потом подумала, что он прав.

– Знаешь, я как-то видела в книге две фотографии, которые должны были передавать страх и нарастающее напряжение. Их поместили не на одном развороте, а на разных. Глядя на первый снимок ты еще не знал, что увидишь на втором.

– И что там было?

– На первой фотографии – темно-синяя поверхность океана, из которой вырастает острый акулий плавник. Снято не сверху, а с уровня воды.

– То есть с точки зрения не наблюдателя, а участника событий?

– Правильно.

– Учитывая наличие акулы, это само по себе неприятно, – заметил Дрозд. – А на втором?

– Когда читатель переворачивал страницу, он видел как бы продолжение начатой истории. И оно казалось ему страшнее, чем начало. Попробуешь угадать, что там было?

– Может, плывущий человек? Хотя – нет, подожди; это как раз банально. Тогда – пустая лодка? Птенец чайки, к которому приближается плавник?

– Все еще проще.

– Проще? – Дрозд задумался. – Нет, сдаюсь. Рассказывай.

– Только океан, – сказала Света. – Там был только океан и ничего больше. Ровная, густая синева воды. Плавник исчез. Понимаешь?

– Да, отличная идея. Как будто показывают фильм из нескольких кадров: вот акула плывет – а вот она уже ушла под воду. И где она вынырнет в следующий миг? Воображение дорисовывает опасность лучше, чем это мог бы сделать фотограф.

– Я помню свои впечатления от этих двух кадров. На первом ужас сосредоточен в центре. Там плавник, его и надо бояться. А на втором весь океан – это одна большая угроза. Ты смотришь на воду, и тебе становится не по себе.

Глава одиннадцатая,в которой Света возвращается в прошлое

Света медленно опустилась в траву рядом с Тихоном. Протянула руку, но дотронуться до него не смогла.

Дрозд, поменявшийся в лице, поднял голову и посмотрел наверх. Прозрачная кисея развевалась на ветру из распахнутого окна Светиной квартиры.

Он бессильно выругался и отвел глаза. Когда-то молодая белая пушистая кошка, подобранная им на заправке, дождалась, пока ветеринары окончательно вылечат ее от всех болезней, и легко прыгнула в форточку, где летел ей навстречу такой же молодой, белый, теплый пух с тополей. После того случая у него остался шрам на руке.

Света сидела, оцепенев. Котенок лежал на боку, и нежный подшерсток шевелился от ветра.

Она столько раз окунала пальцы в этот пух, в кошачье руно, в мохнатое брюшко, доверчиво подставленное под ее руку. Невозможно прикоснуться к нему и не почувствовать тепла. Невозможно.

Он должен быть живой. Он должен ронять горшки, мчаться галопом по столам, ловить лапой струйку воды из-под крана и чихать, когда брызги летят ему в нос. Он должен валяться на ее подушке и скакать по одеялу, пытаясь придушить ее пятку. Он должен прыгать на ее тапочки из-за угла, а потом пятиться от них боком, как краб.

Зачем они вообще нужны, эти проклятые коты, если они умирают?! Как они смеют приручать к себе людей, а потом бросать их одних?!

Он должен быть живой!

Во дворе почему-то стало очень тихо. Перестали хохотать подростки на качелях, а консьержка и мужчина в тапочках испуганно посмотрели на нее. Громко и тревожно залаял терьер.

Дрозд быстро наклонился и обнял ее за плечи.

– Тише. Тише, тише, не кричи, – зашептал он. – Не кричи, пожалуйста.

Разве она кричит? Она просто молча сидит на траве. И не может заставить себя протянуть руку, чтобы погладить своего убитого кота.

Света подняла на Дрозда сухие глаза. Горло как будто сжало петлей, и она не могла ни вздохнуть, ни заплакать.

– За что? – с мучительным непониманием выдохнула она. – За что его, Леша?! Он такой маленький и безобидный. Зачем?..

– Нужно унести его отсюда.

Она глубоко вдохнула и дернула головой, пытаясь избавиться от ощущения затягивающейся петли. Что значит унести? Куда унести?

– Похоронить, – так же мягко ответил Дрозд, хотя она не спрашивала вслух. – Я знаю одно место.

– Куда? – севшим голосом выдавила Света.

– В лес. Это недалеко.

Он помог ей встать.

– Идем. Ты останешься в машине, а я вернусь за ним. Только куртку старую возьму из багажника.

– Нет. Я тебя здесь подожду.

– Света!

– Я подожду.

Дрозд смотрел на нее несколько секунд. Поняв, что настаивать бесполезно, он быстрыми шагами пошел к машине.

Света видела, что к нему осторожно приблизилась пара с собакой. До нее донеслись обрывки разговора. Кажется, они пытались выяснить, не требуется ли помощь.

Коротко поблагодарив, Дрозд вытащил куртку и вернулся к ней.

– Теперь иди в машину, – попросил он. – Иди, я все сам сделаю.

– Я тебе помогу, – тихо сказала Света.

– Он маленький и легкий. Я сам справлюсь. Иди!

Не такой уж он маленький, хотела возразить Света. Он здорово подрос за эти месяцы, посмотри! Лапы у него вымахали, как у кролика, и стали длинные и мускулистые. Она еще смеялась, что это редкая порода – беговой кот на короткие дистанции. На паркете его пару раз заносило, и тогда Тиша ехал юзом, на ходу трансформируясь в другую породу: кот пылеуборочный, меховой.

А еще у него только-только начал пушиться хвост, из закорючки превращаясь в еловую веточку. А уши! Ты только взгляни на его уши! Это же паруса, а не уши. Она говорила, что если посадить Тихона на доску и отпустить в свободное плавание, он сможет спокойно добраться до Бразилии.

И разве он легкий? Только вчера, побежав по шторе вверх, Тихон доказал, что один некрупный котенок способен уронить гардину вместе с карнизом. Света предпочла бы, чтоб он был полегче – тогда ей не пришлось бы пыхтеть над карнизом, прикручивая его на место.

Лешка наклонился над Тихоном, и она отвернулась.

И вдруг из травы донесся отчетливый звук. Глуховатый короткий стон, меньше всего похожий на мяуканье.

Они переглянулись, не веря себе.

Звук повторился.

Света вскрикнула и бросилась к коту.

– Леша, он живой!

– Не трогать! – рявкнул Дрозд. – Руки!

Она поспешно отдернула протянутую ладонь.

– Не трогай, – уже спокойнее проговорил он. – У него позвоночник может быть поврежден. Подожди…

Он исчез и через минуту вернулся с куском фанеры.

– Консьержка дала, – запыхавшись, объяснил он. – Сейчас мы его…

За ним подошли пенсионеры, остановились в отдалении, вытягивая шеи.

– Неужели живой? – крикнул мужчина.

– Живой! – хрипло отозвалась Света и не узнала свой голос.

– Ну, дай бог…

Они потоптались, но не ушли.

Дрозд очень осторожно подсунул фанеру под котенка, стараясь не сдвинуть его.

– Может, все-таки помочь? – робко спросила издалека женщина.

– Да, пожалуйста!

Мужчина неловко перелез через заборчик и подбежал, переваливаясь с ноги на ногу.

– Берите с другой стороны, – попросил Дрозд. – Дотащим его до машины – и на заднее сиденье.

Они вдвоем донесли импровизированные носилки до «Хонды» и бережно погрузили внутрь, пока Света держала дверь.

– Сядешь рядом, – распорядился Дрозд. – Положи руку на него сверху, только аккуратно, не дави. И придерживай, пока едем.

– Ваш котик, барышня? – сочувственно спросил пожилой мужчина. Света только теперь разглядела его, и вдруг вспомнила: она как-то фотографировала их скотча, когда тот был щенком.

– А у вас Денди.

– Да, Денди… – Он помялся, подбирая слова. – Вы не переживайте раньше времени. Кошки – они знаете какие живучие! Только вы уж на окошко его не пускайте…

Последнюю фразу он крикнул уже им вслед: машина плавно тронулась с места.

– Я не пускала, – сказала Света.

Но ее услышал только Дрозд. Он бросил в зеркало испытующий взгляд.

– Что? – не поняла Света.

– Ничего. Как Тихон?

– Не шевелится, – с отчаянием сказала она. – Леш, он вообще не двигается!

– Он и не должен двигаться. Глаза открыты?

Света заглянула в лицо Тихону.

– Закрыты…

– Придерживай его и больше ничего не делай.

Света не могла бы ничего сделать, даже если бы и захотела. Она молча держала ладонь на теплом тельце, не давая коту упасть. «Он маленький и легкий», – сказал Дрозд, и был прав. Тихон как будто уменьшился в размерах.

Светой все сильнее овладевала уверенность, что теперь он действительно умер.

– Куда мы едем?

– В ветклинику.

– Далеко еще?

– Пять минут. Там хорошие врачи. Я всех котов у них лечил.

«Там хорошие врачи, – повторяла Света как заклинание, пока они ехали. – Хорошие врачи. Они помогут».

Наконец они завернули во двор жилого дома, где над крайним подъездом светилась вывеска ветеринарной клиники.

Она не удержалась и прикоснулась к пушистому лбу котенка.

– Почти приехали!

И, словно отзываясь на ее прикосновение, Тихон издал тот же приглушенный, сдавленный стон, пугающе похожий на человеческий.

– Тишенька, потерпи, мой хороший! – попросила она, сглотнув. – Сейчас тебе помогут. Еще чуть-чуть – и все будет в порядке! Потерпи, дружочек, потерпи, маленький…

И все время, пока они вытаскивали котенка из машины, несли его в клинику, сидели в ожидании врача, она продолжала разговаривать с ним. Боясь, что если перестанет говорить, он точно умрет. Никакой логики в этом не было, но здравый смысл на этот раз молчал.

– Что у нас? Выпаданец?

– Пятый этаж, – быстро сказал Дрозд.

Лысый поморщился.

– Асфальт?

– Земля.

– Понял. Несем в третий. Тамара! Тома! – громогласно позвал он.

Из соседнего кабинета выплыла румяная Тамара с косой, уложенной на голове калачом.

«Почему они все такие медленные? – с ужасом подумала Света, глядя на нее. – Она выглядит так, будто ее оторвали от чая с баранками. А этот доктор! Он посмотрел на меня, словно я разносчик лишая. И почему они все еще ничего не делают?!»

Ветеринар присел рядом с Тихоном, которого Света держала на коленях вместе с фанеркой. Покачал головой, и Света похолодела.

«Сейчас он скажет, что все бесполезно. Что они не возьмутся его лечить».

– Эх ты котинька-коток… – вдруг протянул врач. – Хвостик серенький, животик беленький. Пойдем, посмотрим тебя.

– Вы – здесь. Мешать не надо.

И Света растерянно опустилась на место. Разве она стала бы мешать?

Потекли минуты. Она прислушивалась, но из-за двери не доносилось ни звука. Воображение рисовало картины одну хуже другой, и Света почти обрадовалась, когда в коридоре появился сухопарый старик в пальто и сел напротив нее. Теперь хоть что-то отвлекало ее от безнадежных мыслей.

Света заставила себя рассмотреть его. Небритое морщинистое лицо с суровым взглядом, узкие поджатые губы. И на улице, и в клинике было тепло, но он упорно кутался в свое пальто.

– Не понимаю! Зачем заводят этих… – он скривил губы, – этих вот кошечек! Собачек! Вот вы, девушка! – он устремил на нее недоброжелательный взгляд. – Вы здесь с кем?

– У меня кот, – выдавила Света.

Горло снова сжал спазм. Было бы легче, если бы она могла заплакать.

– И зачем он вам?

Света положила руку на горло и откашлялась. Что он хочет от нее, этот противный, злой старик, ненавидящий животных? Разве ему требуется ее объяснение? Вовсе нет. Ему нужен лишь объект для того, чтоб выплеснуть раздражение на мир.

Почему же так трудно дышать…

– Говорите! – потребовал мужчина. – Что вы молчите?

В Свете начала подниматься, набирая силу, глухая ярость. Этот человек, подумала она, нарочно приходит в ветклинику, где сидят страдающие, перепуганные хозяева больных животных. Он выбирает таких, как она – тех, что не дают сдачи. И начинает медленно, с удовольствием ковыряться палочкой в их боли.

Глава двенадцатая,в которой поется про Хромоножку

Вопрос со следователем решился очень просто: Константин Мстиславович оказался недоступен. Света упорно пыталась дозвониться все время, что они ехали до ее дома, но безрезультатно.

– Я позвоню в полицию, – в отчаянии сказала она.

– Нет смысла. Они не приедут.

– Что же нам делать?

– То, что я сказал. Ты подождешь внизу, я поднимусь и свистну сверху.

– Даже не думай!

– Свет, его давно уже там нет. Все будет нормально. Главное – спокойно…

– … без пены! – подхватила Света. – Кстати, я тебя ни разу не спрашивала – а это о чем? О пиве? Или о море? Или о мужчине, который бреется насухо?

Дрозд покосился на нее.

– О супе это. Который без пены варят. А тебе лишь бы пиво на море и бритый мужик впридачу.

Стоя перед подъездом, оба задрали головы. Легкая кисея по-прежнему белела в окне.

– Нет его там, – уверенно сказал Дрозд. – Ушел, гад, сразу после того, как сбросил кота.

– Тогда пойдем вместе.

К ее удивлению, Лешка не стал спорить. Похоже, он и в самом деле не сомневался, что опасность им сегодня уже не встретится.

И оказался прав. Они беспрепятственно поднялись на пятый этаж, вошли в квартиру. Света с порога поняла, что внутри никого нет. Здесь царили беззвучие и то неуловимое ощущение покинутости, что свойственно лишь пустым квартирам.

Они все осмотрели, но не обнаружили никаких следов. Чистый пол, все на месте. Лишь окно распахнуто настежь.

– У тебя тонер в принтере есть? – спросил Дрозд, разглядывая створку.

– Есть, конечно, принтер же в работающем состоянии. А что?

Она потянулась было к раме, но Лешка перехватил ее руку.

– Стой! Не трогай. А кисточка для пудры?

– Есть.

– А скотч?

– Двусторонний?

– Обычный.

– Сейчас посмотрю.

– И перчатки заодно принеси, – крикнул ей вслед Дрозд. – Тонкие, резиновые.

Все нашлось. Света села на табуретку и стала наблюдать, как он в домашних условиях снимает отпечатки пальцев.

Для дела пришлось пожертвовать ее любимой беличьей кисточкой.

– Я тебе две таких куплю, – пообещал Дрозд, осторожно распыляя кистью тонер по поверхности рамы.

– Ты лучше мне окно потом помой.

– Это само собой.

Он прошелся кистью по ручке, и там, где проявились линии отпечатка, приложил скотч.

– Это его, его следы? – заволновалась Света.

– Скорее всего, твои. Но проверить надо. Так, сиди здесь, ничего не трогай. Я пойду еще по прихожей порыскаю. Дверь он почти наверняка отпирал в перчатках, но в квартире мог забыться и снять их.

Что такое красота?
Это дом, где два кота.

Что такое теснота?
Это дом, где три кота.

Что такое чистота?
Это дом, где нет кота.

Что такое пустота?
Дом, где был – и нет кота [1].

– Свет! – позвал Дрозд. – Ты за зеркало хваталась? Весь край в отпечатках.

– Не помню.

В ней крепло убеждение, что они ищут не там. Отпечатки? Нет, он не настолько глуп. Этот человек вытащил ключи из ее сумки, приехал сюда, спокойно отпер дверь, зашел в квартиру. И стал ждать.

Ему дважды не удалось убить ее, и на третий раз он решил действовать наверняка. Отличная мысль – подстеречь жертву в ее собственном доме. Каждый раз, запирая за собой входную дверь изнутри, Света расслаблялась: теперь она в безопасности. Как черепаха в панцире.

Разве может прийти черепахе в голову, что в ее панцире прячется враг?

Он рассчитал, что она обнаружит пропажу возле двери, будет долго рыться в сумке и ругать себя. Где она держит запасные ключи? У подруги, у родственницы? Ей придется отправиться за ними, а, значит, у него есть пара часов, чтобы обдумать все еще раз. Пара часов – это немного.

И вот она возвращается, открывает дверь запасными ключами.

Она бы зашла, устало сбросила сумку с плеча. Конечно, устало, ведь ей пришлось столько ездить… Может быть, прислонилась бы к двери и постояла, закрыв глаза, пока Тихон под ногами исполняет концерт для голодного кота с оркестром. И тогда убийца бесшумно вышел бы из комнаты, прицелился – и выстрелил. С трех шагов он бы не промахнулся.

Наверное, он взял бы подушку с ее кровати и прижал к дулу пистолета, чтобы выстрел звучал глуше. Зачем ему лишняя тревога?

Итак, он все предусмотрел. Что могло бы помешать ему? Если бы Дрозд поднялся с ней, убийца застрелил бы и его тоже.

Как сказал Лешка? «Если единственный инструмент, который у вас есть, это молоток, то вы склонны рассматривать любую проблему как гвоздь». Убийце пришлось бы забить два гвоздя вместо одного – только и всего.

Но все пошло не так, как он надеялся. Света не поехала домой из театра. План преступника нарушил непредвиденный фактор в лице красавицы Лаврентьевой. Если бы не кокетливая актриса, Света не стала бы ревновать Дрозда, не поднялась бы к нему в квартиру, не устроила бы скандал, и все не закончилось бы тем, чем закончилось.

Значит, пока она была с Лешкой, убийца ждал здесь. Разве она не сказала в театре, что поедет домой сразу после съемки? Сказала, и так громко, что ее было слышно даже за кулисами.

И убийца, конечно, тоже услышал ее. Наверняка план созрел у него сразу, как только он увидел брошенную без присмотра сумку.

И вот он в ее квартире. Сначала ему кажется, что она вот-вот приедет. Он выбирает место, откуда выстрелит – должно быть, из-за двери большой комнаты. Но время идет, Света все не появляется, и человек с пистолетом начинает нервничать. Почему она не возвращается? Пробки? Или ее планы внезапно изменились? Он не может ждать до вечера: у него дела, обязательства, встречи!

Он успокаивает себя тем, что она обнаружила пропажу еще в театре, или по дороге, или у подъезда, и сразу поехала к подруге за вторым комплектом ключей. Значит, вот-вот должна вернуться. Где же, где же она?!

Он ходит по ее квартире, подкрадывается к окну, глядит во двор. Ее все нет. Время, время! Время уходит! Прошло не два часа, а гораздо больше. Он уже безнадежно опоздал куда-то, а то, ради чего он приехал, так и не выполнено. Его прекрасный план, такой дерзкий, такой безупречный, провалился ко всем чертям!

И тогда в нем разгорается бешенство. От злости он теряет голову. Надо бы тихо уйти, надеясь на то, что она не станет менять замки, а после вернуться. Завтра, послезавтра, ночью или ранним утром, когда все еще спят, и у него есть шанс расправиться с ней.

Но он не слышит голоса разума – его затмевает ярость. Уже трижды она ускользала от смерти! Нельзя не возненавидеть человека, который с таким упорством не дает себя убить. Упрямая дрянь! Зачем она затягивает их игру, если ее исход все равно очевиден?

Он бесится, он ищет, на чем сорвать бешенство. Разгромить квартиру? За часы, проведенные здесь, он успел изучить каждый угол и проникнуться отвращением к ее жилищу. Но это опасно, могут остаться следы. К тому же, тогда его начнут искать всерьез, а она испугается и может сбежать. Нет-нет, никаких разгромов! К чему усложнять себе задачу?

Но и уйти просто так он не в силах. Взгляд его падает на котенка. Глупое животное нисколько не боится. Оно безбоязненно ластится к его руке и обнюхивает пистолет, ни на секунду не переставая тарахтеть. Застрелить бы эту тварь! Одна пуля – и его череп разнесет вдребезги, а к фотографиям на стене добавится новый рисунок.

Да, идея хороша. Но это равносильно тому, чтобы поставить подпись на самом видном месте, а он должен сохранить свой визит в секрете. К тому же с нее станется удрать в панике, бросив и квартиру, и работу, а у него нет ни времени, ни возможностей, чтобы разыскивать жертву по всей стране.

Чертова баба! И ее котенок все ходит рядом, горделиво задирая хвост, словно дразнясь. Трется об ноги, не оставляет его в покое ни на секунду. Он доверчив до идиотизма и туп, как пробка! В его башку размером с яблоко даже не приходит мысль, что чужого человека нужно бояться.

Человек с пистолетом вдруг понимает, что нужно сделать. Это же так просто! Отложив пистолет, он подхватывает глупую полосатую тварь на руки, ухмыляясь, подходит к окну. Кошки часто падают с подоконников. Особенно летом, когда хозяева держат окна открытыми.

Котенок заливается как соловей, довольный, что его приласкали. Она, наверное, привязана к этому безмозглому зверю. Он никогда не понимал, зачем люди заводят кошек, когда есть собаки. Кошки и собаки – как белое и черное, верность и предательство, ум и хитрость глупца – во всем противоречат друг другу.

Если бы это был щенок, он не смог бы расправиться с ним. Он любит собак, понимает их, как никто другой. У него должны жить две собаки, а еще лучше – три. Но болезнь, поразившая его несколько лет назад, поставила крест на этих планах.

К счастью, это не щенок. А кошки не вызывают у него ничего, кроме отвращения. Быть может, крошечный умильный малыш еще заставил бы его поддаться приступу сентиментальной жалости, но этот – уже давно не крошка. Он длинный и нескладный, с зелеными, как майские листья, глазами.

Она будет корить себя за то, что забыла закрыть окно. Ей никогда в жизни не догадаться, что это его рук дело.

Наглая мелкая тварь лезет по нему вверх, пытаясь добраться до воротника. Одной рукой человек распахивает окно, другой берет кота за шкирку. Даже тогда глупое животное не перестает мурлыкать и жмурить глазищи. Нет, это существо просто само напрашивается, чтобы его убили.

Он выбрасывает зверька наружу и быстро отступает вглубь комнаты, чтобы не успели заметить из двора.

Вот теперь можно и уйти. Слабая месть за неудачу, но все-таки месть. Жаль только, он не увидит ее лица, когда она подойдет к открытому окну и перегнется через подоконник.

Щелчок выключателя – и вспыхнула лампа. Света вскрикнула от неожиданности.

– Ты что? – Дрозд сразу приглушил яркость. – Здесь никого нет, кроме нас!

– Да… да, – слабо отозвалась она. – Я знаю.

С какой пугающей реалистичностью ей представилось то, что происходило в ее квартире несколько часов назад! Она провела рукой по лбу, стирая холодный пот. Затем встала, подошла к окну и с силой захлопнула створку.

– Света! Отпечатки смажешь!

– Нет там никаких отпечатков. Только мои.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Она снова села на табуретку, обхватила себя за плечи и уставилась в одну точку.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Кошки и собаки
Adblock
detector